Митяй, увидав скелеты, застыл на месте и стоял неподвижно в такой нелепой позе, в какой и полминуты человеку не простоять за неудобством положения. Затем его словно прошибло электричеством, он вздрогнул, дернулся всем телом, пал на четвереньки и пополз, хрюкая, будто заправская свинья. Постепенно хрюканье у него перешло в смех, поначалу дикий и безумный, будто чайка хохочет с высоты, а затем в смех человеческий и осмысленный. Митяй упал на пол и валялся, перекатываясь с боку на бок от смеха, затем разрыдался, но не горько, а радостно, как порой рыдают от сильнейшего потрясения во время счастья, прихлынувшего к сердцу.
Дивились люди, глядя в проясневшее лицо Митяя. Дивились, рассматривая зловещие конструкции из костей.
Кроме местных, были там и приехавшие в Челбасовскую сотрудники газет — «Кубанские областные новости», «Кубань», «Донская пчела» и «Ставропольские губернские новости», — всех пригласил Петр Нилыч.
Был в числе приезжих гостей и младший брат Петра Нилыча, Никита, впервые посетивший Кубань и братнее гнездо. Такой же высокий, как и Петр, даже выше на полвершка, Никита был менее мясист и щекаст, из него, по выражению Петра, «кость так и перла», он казался языческим идолом, вытесанный топором из старого и прочного древесного ствола. Своим костюмом, пошитым в Париже, Никита Нилыч более походил на европейца, нежели брат, но над тем костюмом нависала такая дикая и обширная бородища, какой позавидовал бы и самый дремучий старовер. Борода Петра Нилыча рядом с той бородищей казалась недоразвитой бороденкой.
Никита Нилыч привез с собой из Петербурга женщину, свою душевнобольную пациентку, на которой собирался испытать эти чудесные кости, о которых ему с таким воодушевлением рассказывал брат. Болящую еще с вечера поместили в доме, заперли в отдельной комнатке, чтоб не сбежала. Петр Нилыч, уверенный в целебной силе костей, решил провести испытание публично, на глазах у газетных людей, и хорошо, если Никита расскажет им перед испытанием подробности про свою больную. Тот согласился, но при этом скептически покачал бородищей, сказав: «Ох, смотри, Петя! Пусть будет по-твоему, но, если что, я умываю руки, мое дело стороннее. Рискуешь ты сильно. Как бы конфуз не вышел с твоей затеей».
Петр Нилыч рассказал газетным людям про то, как увидел силу оных костей на Святой Земле, в Ум-Кейс, где кости хранились в одной из кладбищенских пещер, вырытых в известняке. Увидел он исцеление бесноватого и загорелся мыслью во что бы то ни стало привезти эти кости в Россию, заплатив за них, если потребуется, высокую цену. Поскольку церковной святыней те кости не числились, то сделка прошла без вмешательства духовных чинов; ни католические, ни православные русские и греческие монахи свой нос в его дела не сунули и вывозу костей не воспрепятствовали. А те, кто продавал ему кости, были настолько жадны, что, продав сперва половину всех костей, потом сами догнали Петра Нилыча, чтобы забрал и оставшиеся. Затем Петр Нилыч рассказал, как исцелился Митяй, всем тут известный дурачок. Представил газетным людям самого Митяя, те с ним поговорили и убедились, что парень вполне обыкновенный, с развитым по возрасту умом.
— Конечно, у вас недоверие ко мне, — говорил Петр Нилыч, — вы ж не знали Митяя, каким он был всегда, и не видели, как он исцелялся, а верить на слово, без доказательств и надежных свидетельств, разумному человеку не прилично. Поэтому мы сейчас и устроим проверку, чтоб вы сами смогли убедиться во всем. Я специально вызвал из Петербурга родного брата моего, Никиту Нилыча Зорницына, доктора медицины. Он тоже, как и вы, еще не доверяет мне и тоже хочет убедиться во всем на опыте.
Никита Нилыч сказал, что заведует кафедрой душевных и нервных болезней в Императорской военно-хирургической академии, называвшейся до недавних пор медико-хирургической, и ему, конечно, любопытно, каким это образом кости исцеляют душевные болезни.
