Некоторые приезжие из тех, что исцелились перед костями, так и оставались в Челбасовской: видимо, боялись, что вдали от костей бесы опять овладеют ими. Другие, уехав восвояси, вскоре возвращались. Исцеленные нанимались к Петру Нилычу в работники, чтобы быть поближе к костям. Тот нанимал их задешево, и число его работников увеличивалось.
Однажды он застал на складе одного такого работника из исцеленных, Прохора Семенова, старовера-беспоповца Спасова согласия; тот, стоя на коленях перед свиным скелетом, бил поклоны и что-то бормотал как бы в забытьи. Оказалось, Прохор исповедовал пред скелетом свои грехи. Невозмутимый, отрешенный, словно во хмелю, но при этом в полной трезвости, он сказал Петру Нилычу:
— Ежели кости к себе бесóв притягивают, то ведь и грехи должны притягивать. Вот я и решил поисповедаться, чтобы, значит, грехи из меня вытянулись.
Петр Нилыч вспомнил, что беспоповцы исповедуются обычно пред иконами, потому что исповеди пред священниками не признают, священства-то у них нет, а иерархию Греко-Восточной Российской Церкви они ни во что не ставят. И подумал, что этот беспоповец резонно рассуждает: если реликвия вытягивает из человека бесов, то почему бы ей, действительно, не вытягивать заодно и грехи? Стало быть, когда для тебя нет нигде священника, который мог бы твою исповедь принять и от грехов разрешить, то куда ж тебе пойти? Вот как раз сюда и пойти — к гадаринским костям.
Петр Нилыч не стал делать Прохору выговор, не стал запрещать ему и впредь приходить на склад, чтобы открывать душу перед костями. Пусть делает как хочет, как ему совесть велит, даже если это и выглядит безумно. В словах Прохора была своя логика и полная в ней убежденность, а Петр Нилыч уважал чужие убеждения, особенно твердые, такие, за которые человек голову готов сложить. Пусть даже и вздор те убеждения, но если кто-то душу за них положить согласен, то такой вздор нужно уважить.
Постепенно вокруг костей сколотилась чуть ли не целая секта. Работники разных убеждений, никогда бы друг с другом в одной моленной колен не преклонившие, собирались на складе и молились перед свиными скелетами. Каждый по-своему молился, каждый был себе на уме, но со стороны казалось, что все они одной конфессии.
Петр Нилыч, понаблюдав за молящимися со стороны, усмехнулся себе в усы и решил: «Пущай молятся! Препятствовать не буду».
Прошло более года после выставления костей на всеобщее обозрение, как заявился к Петру Нилычу некий приезжий господин. Прилично одетый, роста невысокого, худощав и тонкокостен, кожа белесо-бледная, волосы, напротив, черны как сажа, аккуратные усики тонкой полоской увенчали какие-то земноводные губы амфибии, гладковыбритый подбородок торчит клинышком, совершенно круглые, навыкате, соломенно-желтые глаза, кажется, источают сияние, только не теплое человеческое, а холодное, бесцветное, словно горят два кристалла самородной серы.
Представился он Эрнстом Карловичем Айзенштайном, русским немцем, лютеранином по вероисповеданию и теологом, взявшимся изучать феномен гадаринских костей.
— Ничего от вас не прошу, — говорил он Петру Нилычу, — ибо никакой выгоды не ищу, кроме лишь голого познания. Собираю сведения, записываю и анализирую. И только! Все, что мне нужно, это просто побеседовать с теми, кто имел хоть некоторое касательство до костей — кто исцелялся перед ними, молился или всего лишь приходил на них поглазеть. А вам могу быть полезен сведениями, которыми располагаю. Я побывал во всех городах, где находятся кости, купленные у вас, знаю обо всех их перемещениях — не только кто купил, но и кто кому перепродал. Всюду имею осведомителей и знаю, что происходит с костями и вокруг костей. Напоследок решил наведаться к вам, уважаемый Петр Нилович, дабы изучить предмет в его источнике. С вами, как с первым приобретателем костей, могу поделиться самыми конфиденциальными сведениями, мною добытыми. Ведь вам, наверное, любопытно было бы узнать, что творится с костями, приобретенными у вас? Какие вокруг них складываются ситуации и комбинации? А? Вижу по глазам, что любопытно. А мне есть что рассказать, уж поверьте!
Такого гостя Петр Нилыч, конечно, не мог отпустить без расспросов, поэтому пригласил к себе, выделил ему комнату в своем доме и дал полную свободу в собирании сведений среди своих работников. А тот, в свою очередь, поведал Петру Нилычу много занимательного.
