Великолуцкий уезд Псковской губернии славился своими дикими помещиками восемнадцатого столетия. Екатерина Великая запретила высочайшим указом тысяча семьсот шестьдесят седьмого года подавать крестьянам жалобы на помещиков под угрозой каторжных работ и публичных наказаний, но лютость помещиков великолукских была столь велика, что не ограничилась зверствами в отношении крестьянского сословия — помещики свирепствовали и друг против друга, доходя до рукопашных боев с палочными ударами с обеих сторон и с битвой слуг за своих господ. В пылу той вражды доставалось не только помещикам, но и помещичьим женам. Да что там жены — даже официальные лица страдали, когда, к примеру, один помещик душил и нещадно драл за волосы бургомистра городского магистрата, а другой сек розгами уездного исправника, прибывшего к нему для допроса. Кроме помещичьих битв равных с равными, подобных столкновениям армий двух сильных держав, были и куда более обидные конфликты, когда богатый и сильный нападал на того, кто беднее и слабее. Одним из отличившихся на сем поприще был помещик Федор Лавров, который десять лет безнаказанно грабил соседа своего, помещика Василевского: уводил скот, увозил рожь, насиловал крепостных девушек Василевского. Тщетно искал Василевский суда, Лавров с легкостью откупался от ответственности, то подмазывая корыстных приказных, то даже угрожая им. Доведенный до отчаяния Василевский, не имея возможностей противостоять Лаврову ни силой, ни законным действием, обращал взор к небу и в молитвах искал помощи у Бога.
И вот однажды, в Троицын День, в церкви, наполненной праздничной толпой, несчастный помещик Василевский стоял на коленях пред иконой Святой Троицы, горячо и скорбно молясь, изливая в молитве всю горечь сердца. Его обидчик Лавров находился тут же, самодовольно сидел на стуле возле левого клироса, смотрел на Василевского с ухмылкой и произнес то, что ясно услышали многие:
— Не молись, не молись Троице. Не молись иконе. А помолись мне: захочу — помилую, захочу — сгублю!
От столь кощунственных слов пробежал по толпе возмущенный говор.
По окончании службы народ повалил из церкви под ясное небо летнего денька, на которое вдруг наползла туча, как раз когда из церкви вышел Лавров. То, что случилось дальше, словно бы перенесло очевидцев в далекую глубь веков, в библейские времена. Прогремел гром, и Лаврова убило ударом молнии.
Случай достоверный, хоть имеет характер как бы сверхъестественный, он описан Михаилом Ивановичем Семевским, членом Археографической комиссии и автором труда «Историко-этнографические заметки о Великих Луках и Великолуцком уезде», откуда вся читающая Россия узнала о страшной и знаменательной гибели помещика Лаврова.
Но Айзенштайн поведал Петру Нилычу неожиданное продолжение этой истории. Один из гадаринских скелетов купил у Петра Нилыча помещик Аркадий Лавров, потомок того самого убитого молнией Федора Лаврова. В отличие от своего предка, Аркадий Лавров был человеколюбив и мягок — мягок во всех отношениях, нравственном и телесном. Пухлый и крупный, он ступал по земле осторожно и, казалось, плыл над ней, одновременно боязливо и величественно, легко касаясь земли утончавшимися книзу ножками, над которыми, как воздушный шар, высилось округлое тело. Был он большой любитель чтения философских трактатов на французском языке. Бейль, Мелье, Монтень, Вольтер, Монтескье, Кондильяк, Дидро, Гольбах, Ламетри, Руссо, Гельвеций — все они числились его кумирами и наставниками. Впрочем, далеко не всякого француза он почитал, некоторых, к примеру Декарта и Паскаля, терпеть не мог. О своем жестоком предке говорил с большим сожалением как о человеке дремучем, непросвещенном и потому позволявшем себе столь постыдные безобразия. Смерть его от удара молнии считал не Божьим наказанием, но чистой случайностью, в которой был, впрочем, некий театральный эффект, оказавший мистическое впечатление на невежественную толпу, готовую что угодно объяснить чудесным провидением и волей Божьей, тогда как для объяснения достаточно естественно-научных причин, ибо не должно сущностям умножаться сверх необходимости.
Убежденный материалист, Аркадий Лавров, достигнув тридцати двух лет, впервые в своей жизни столкнулся с явлением, которое приоткрыло для него дверь в темный подвал бытия. У него начались страшные видения, в которых являлся его предок Федор Лавров. Голый и перекошенный, тот входил глубокой ночью в опочивальню, ступая с тихим призвуком босых стоп, липнущих к паркету, приближался к кровати, на которой Аркадий спал со своею супругой Алевтиной, и стоял неподвижно, молча всматриваясь в Алевтину.
Аркадий обычно просыпался сразу, как только призрак входил в комнату, и наблюдал, ни жив ни мертв, его приближение. Лунный свет падал на лицо страшной фигуры, и Аркадий узнавал в ней своего свирепого предка, чей портрет кисти крепостного живописца Лукьяна висел у него в гостиной.
