Алевтина при этих ночных посещениях не просыпалась, даже напротив — спала крепче обычного, никакие тряска и пихания локтем под бок не в силах были ее пробудить. Лицо ее мертвело, каждая черточка его словно впивалась в лик, продавливаясь в самое себя.
Предок не обращал внимания на Аркадия, но во все глаза смотрел на его супругу. Кошачий блеск и хищный потусторонний восторг наполняли его взгляд. Рот призрака приоткрывался, и язык, будто жирный слизень, выползал из черной дыры, влажно облизывая губы.
У Аркадия при этом мутился разум, и он, оцепенело застывший на ложе, неотрывно смотря на привидение, постепенно проваливался в сон, как будто созерцание призрачной фигуры оказывало на мозг снотворное действие.
В одну из таких ночей Аркадий наконец нашел в себе силы и заговорил с явившимся:
— Это ты, Федор Кондратьевич? — спросил он.
— Я, Аркаша, голубчик, я, — ответила фигура, обратив взор на Аркадия.
— Что надобно тебе?
— Мне-то? Да ничего почти. Вот бабоньку свою мне отдай, а больше ничего и не надобно. Больно хороша она у тебя. Сладенькая, жирненькая — я таких люблю. Небось, в складочках жирка своего потеет жарко и вкусно, да? И повизгивает, тонко так повизгивает во время этого самого, ну, ты понимаешь, да? Отдай ее мне, Аркаша, по-хорошему прошу.
— Да что ты мелешь! — возмутился Аркадий. — Она мне супруга законная.
— Брось, Аркаша, ты же умный человек, а все туда же, в суеверия валишься. Ну какая, к черту, супруга? И что значит — законная? Шелуха это все, а не твердые понятия. Кто эту чушь придумал-то — законы, супружество это ваше? Люди придумали? Так грош им цена, людишкам этим! Или, может, скажешь, Бог придумал? Так ведь нет никакого Бога. Да ты и сам знаешь! Если вдруг надумаешь Богу помолиться, то остановись вовремя и лучше мне помолись, толку будет больше.
Предок тихо и жутко рассмеялся.
От этого смеха у Аркадия похолодело в утробе, и что-то склизко-тошнотное заворочалось в кишках.
Отсмеявшись, мертвец продолжил:
— Мы с тобой так поступим, правнучек любезный. Я войду в твое брюхо, благо что оно у тебя просторное и есть где поместиться, спрячусь там и, сидя в брюхе, буду управлять подбрюшьем твоим. А ты в это время овладеешь своей бабенкой, возьмешь ее, да погрубее, хе-хе, как злой барин — девку дворовую, и этак по-барски, по-нашему ее отделаешь. А я, в тебе сидючи, все это прочувствую. Что, договорились, Аркаша? Не слышу — чего молчишь-то?
Аркадий, застыв от ужаса и омерзения, неподвижно смотрел на мертвеца, склонявшегося над ним все ниже и ниже.
— Облобызаем друг друга в честь договора нашего, — прошептал призрак, и губы его коснулись щеки Аркадия, а у того губы, в свою очередь, коснулись призрачной щеки. Было при том отвратительное ощущение, будто Аркадий дотронулся до холодного студня, вроде морской медузы.
А потом призрак прыгнул на него, навалился всем телом — и провалился внутрь Аркадия. Живот у него вспучился, и донеслось оттуда утробное урчание, в котором почудился самодовольный смех.
После этого Аркадий как обезумел. Он схватил спящую супругу свою, грубо и быстро овладел ею. Но Алевтина не только не проснулась при этом — она, кажется, совершенно перестала дышать и умерла, так что Аркадий решил, будто овладел трупом, уже начинающим холодеть. Эта мысль так дико возбудила его, что он зверем завыл от нечеловеческого наслаждения. А вспученный живот его при этом колыхался и безумно хохотал.
Когда все закончилось, Аркадий отвалился от супруги, и сознание скользнуло в забытье, как в донный ил.
Пробудившись днем, он обнаружил, что Алевтина мертва. Совершенно холодное, безжизненное тело лежало на постели. Приоткрытые губы как будто хотели вымолвить последнее слово, и, глядя на эти губы, Аркадий почувствовал, что вот-вот поймет слово, ухватит его почти истаявший отзвук, еще висящий в воздухе, и услышит, услышит его!
И он услышал-таки ее последнее слово — не ушами услышал, а самим мозгом, как будто мозг в черепной коробке превратился в одно большое ухо, чуткое к эфирным веяниям и колебаниям.
— Будь ты проклят, — так услышал Аркадий последние слова Алевтины.
Доктор, вызванный из Великих Лук, засвидетельствовал смерть молодой еще помещицы, и Алевтину Лаврову, отпев в Церкви, похоронили на семейном кладбище.
По истечении сорокового дня после смерти покойница явилась овдовевшему супругу своему, ночью вошла в его спальню, да не одна, а с Федором Лавровым, оба мертвеца в бесстыжей наготе, и сказала оцепеневшему от жути Аркадию:
— Все решено. Сорок дней ходила я по мытарствам, демоны против меня изыскивали обвинения пред Богом, грехи мои вытаскивали на свет, всю мою жизнь перетряхнули — и много чего нашли, поэтому Бог отверг мою душу, возгнушался ею и отдал ему. — Алевтина кивнула на Федора Кондратьевича, осклабившегося в смрадной ухмылке. — Теперь мы с ним — одна сатана. Подвинься, Аркашенька!
И Алевтина с Федором Кондратьевичем возлегли на ложе супругов Лавровых. Аркадий скатился с кровати на пол, вскочил и наблюдал, как два похотливых мертвеца терзают друг дружку своими ласками, больше похожими на мучительную борьбу смертельных врагов.
