С той ночи мертвецы перестали являться Аркадию, и он вздохнул с облегчением. Зато начали сниться почти одинаковые, странные и осязаемо-натуральные сны. Снилось, что он стал оборотнем и превращается в хряка. Сначала снилось, что он просыпается в своей опочивальне, и это пробуждение казалось ему совершенно реальным до тех пор, пока не начиналась метаморфоза.
Он становился хряком, выходил из усадьбы и шел на кладбище, на могилу к Алевтине, рыл землю, в то время как мертвая Алевтина прокапывалась снизу. В конце концов покойница высвобождалась из могилы, садилась верхом на хряка Аркадия, и тот носился с нею на спине по ночным просторам, под лучами колдовской луны.
Наконец привозил Алевтину обратно к ее могиле, и там, перед надгробием, она отдавалась ему, а он, яростно хрюкая, наслаждался ее гниющей плотью, иногда даже кусал ее в любовных припадках и выгрызал из ее тела куски.
Наутро он видел, что весь перепачкан сырой землей, а придя на кладбище, наблюдал оскверненную, разворошенную могилу Алевтины, которую тут же распоряжался привести в порядок.
Ему приходила мысль раскопать могилу целиком, посмотреть на состояние гроба и покойницы: не разрушена ли гробовая крышка и не повреждено ли мертвое тело, не найдутся ли на нем следы, скажем, от свиных зубов? Но он гнал эту мысль прочь. Его просвещенный разум не мог допустить, что сны, которые ему снятся, вовсе не сны, ведь это было бы попранием всего святого для него — всей основы основ рационального мышления. Да если б он только начал проверять вздорную теорию, то тем самым уже попрал бы основы.
«Это сны — и точка! — рассуждал он. — И нечего тут наводить туман. А что могила бывает повреждена, и земля, и грязь на теле, так этому есть какое-то разумное объяснение, не может быть, чтоб его не было, и когда-нибудь оно непременно отыщется».
Объяснение не заставило себя ждать. Аркадий съездил в Петербург к доктору Ивану Павловичу Мержеевскому, который под гипнозом выяснил, что Аркадий страдает сомнамбулизмом и ходит во сне на могилу своей супруги, роется там в земле, а потом, спящий и перепачканный, возвращается в постель. При этом ему снится фантастический сон, будто он становится хряком, на котором катается покойница.
Айзенштайн, повествуя Петру Нилычу про Аркадия, говорил:
— Он рассказывал мне о диагнозе Мержеевского и радовался как дитя. Радовался, что так разумно все объяснилось и, стало быть, законы природы стоят нерушимо, а естественно-научная истина не сдалась под натиском мракобесия. Но я, когда имел честь гостить у него в усадьбе, видел на семейном кладбище, у могилы Алевтины Лавровой, следы свиных копыт, и мне показалось, что эти следы были там намеренно затоптаны, лишь парочка случайно уцелела, и еще подметил, что Аркадий Павлович тоже обратил внимание на те же следы, что и я, но только сделал вид, будто ничего не замечает, хотя тень досады все ж таки мелькнула у него на лице. И я подумал тогда, что именно он те следы и затаптывал, дабы скрыть свидетельства. Неспроста ведь он не стал выкапывать гроб, чтобы посмотреть на состояние крышки и состояние тела. Короче, решил я устроить ему проверку. Откланялся и отбыл восвояси. Просидел два дня в Великих Луках, а на третью ночь тайно нагрянул к нему в имение. Нанял в Великих Луках кучера, чтобы ночью меня возил. Прибыл, затаился близ барской усадьбы и ждал. В третьем часу ночи из усадьбы вышел хряк, прошел на кладбище и начал рылом раскапывать могилу Алевтины. А потом…
Айзенштайн замолчал, как будто подбирая нужные слова, и Петр Нилыч нетерпеливо подстегнул:
— Ну, что потом-то, что?!
— Не знаю даже, как вам и сказать. Показалось мне, что из могилы кто-то выбирается, кто-то шевелит землю снизу, пробиваясь наверх. И посыпалась та земля, и просела, но вот что странно: никто так и не выбрался из-под нее. Точнее, никого я не увидел. Но было явственное чувство, что кто-то там есть. Невидимый. Этот невидимый разворошил могильную землю, я даже увидел, как земля продавливается под невидимой ногой. Затем этот невидимый сел на хряка, у того чуть прогнулась спина и дрогнули ноги, а на боку появилась вмятина, как будто в его бок вжалось невидимое колено. И хряк побежал, унося невидимку. Человек я не из робких, но тут на меня повеяло таким страхом, что начал я задыхаться. То, что выбралось незримо из могилы, представляло страшную угрозу, оно излучало ледяной ужас, и даже я, наблюдавший со стороны, почувствовал его. Не стал я дожидаться возвращения хряка, но плюнул на все и постарался быстрее оттуда убраться. До коляски со своим кучером я почти бежал, словно за мной гнались по пятам, хотя никто, конечно, меня не преследовал. Но какой-то холодный дьявольский сквозняк все дул и дул мне в спину. Как будто язык чудовищной твари, кравшейся по пятам, облизывал меня меж лопаток. Так-то, Петр Нилович! И потом остаток ночи не мог я унять дрожь, а днем иногда вздрагивал вдруг и непроизвольно озирался.
Беседу с Айзенштайном прервал отец Александр, который пожаловал к Петру Нилычу.
