Петр Нилыч представил Эрнста Карловича и священника друг другу, велел подать на стол еще один чайный прибор, и вот уже все трое сидели за столом и угощались.
— Давеча ко мне Митяй приходил, — промолвил отец Александр, пригубив ароматного чаю, — да не один приходил, а с невестою. Хотим, говорит, обвенчаться…
— Митяй?! Обвенчаться?! — поразился Петр Нилыч.
— Так и я удивился, — продолжал священник. — Хотя чего удивляться-то, в принципе? Здраво рассуждая, этого и следовало ожидать. Невеста у него — особа молодая, из тех, что исцелились тут от беснования. Олесею звать. Странненькая. Как бы это… с присвистом. Побеседовал я с ней. И выяснил, что девица-то некрещеная. Но не из инородцев — нет, русская. Из Ровненского уезда Волынской губернии, из Полесья. Отца она не знала никогда. Говорит, мужчин у них в семье отродясь не было, только бабы одни — прабабка ее, бабка и мать, которую она тоже не знала, потому что мать вскоре после родов умерла. Каждая женщина в этому роду — ведьма, и каждая растила дочку себе на смену, с малолетства обучала колдовству. Но от кого родила, кто отец — неизвестно. Бабка говорила Олесе, что как подрастет, так она ее с женихом познакомит, что жених у нее будет знатный. Но кто он, жених этот, она не знает. Живет эта семейка в лесу, на отшибе, в нескольких верстах от глухой деревеньки Казимирка, в урочище Бисов Кут. Крестьяне местные с этими лесными ведьмами дел не имеют, если увидят, стороной обходят. Издавна дурная слава о них идет. Но положил глаз на Олесю молодой барин, местный помещик Иван Тимофеевич. Обещал Олесе, что женится на ней. Поехал в столицу и ее с собой прихватил, чтобы свет ей показать, да и подальше от полесских крестьян увезти, которые ее даже в церковь пускать не хотели, гнали прочь. В общем, привез в столицу, пожил там с ней какое-то время — год или больше, по заграницам с ней поездил. Но так и не женился. А ее там бросил, в Петербурге. Тогда у Олеси припадки начались. Или, наоборот, сначала припадки начались, а потом он ее бросил, я тут не вполне все понял, она сбивчиво рассказывала. В общем, привез ее сюда кто-то из сердобольных знакомых того барина да здесь и оставил, а Митяй, вишь, ее подобрал. Жениться, говорит, хочу. Но препона в том, что девушка некрещеная, а креститься не желает ни в какую. Сказала мне: «При крещении нужно говорить, что, мол, отрекаюсь от тебя, сатана. Но как же я отрекусь? Не могу я от него отречься! Я с малолетства сатане посвящена, у меня и силы колдовские от него, они ведь пропадут, ежели отрекусь». Пытался я образумить ее — нет! Уперлась и стоит на своем. Митяй говорит: «А можно как-нибудь обвенчать нас без ее крещения?» Но да как же можно такое? Никак нельзя! Тупик получается. Ушел от меня Митяй в раздумьях. А вчера снова заявился. Говорит, придумал он выход. И умолял меня, чтоб я за него пред тобою, Петр Нилыч, походатайствовал, упросил тебя, чтоб ты, значит, дал Митяю на время одну свинью, в смысле, один скелет — тот самый, пред которым Митяй исцелился от малоумия. «Этот скелет, — говорит Митяй, — меня на разумную жизнь благословил, он и на семейную жизнь меня благословит, и с Олесей моей обвенчает». Говорит мне это, а у самого глаза горят и дрожь бежит по рукам. Говорит: «Ежели не даст Петр Нилыч мне свинью, то у меня выхода другого нет, как только руки на себя наложить, и тогда прощайте, батюшка, прощайте, Петр Нилыч!» Вишь оно как! Вот я и пришел к тебе…
Петр Нилыч, глядя на взволнованного священника, вдруг расхохотался и с силою стукнул кулаком по столу несколько раз.
— Ну дает Митяй! Ох и выдумщик! Будет ему свинья! Так и быть.
— Но только как же можно это — без венчания, со свиньей? — пробормотал священник.
— Ты, отче, не переживай, — произнес Петр Нилыч. — Не то еще увидим! Сектанты всякие, вон, без венчания женятся, и ничего.
— Так то ж сектанты! А тут Митяй… наш Митяй!
— Наш Митяй — фигура особая. — Петр Нилыч поднял вверх указательный палец. — И судьба у него особая, ты не равняй его со всякими прочими. Где ты такого второго, как Митяй, видал, а? — Священник мрачно промолчал, и Петр Нилыч заключил: — То-то! Второго нет. А значит, как говорится, Богу — Богово, кесарю — кесарево, а Митяю — Митяево.
Айзенштайн при этой беседе молча зыркал глазами то на купца, то на священника и карандашиком делал пометки в записной книжке, которую достал из внутреннего кармана сюртука.
Петр Нилыч пожаловал Митяю свинью, тот самый скелет, пред которым Митяй пришел в здравый разум, и присовокупил еще двадцать пять рублей — подарок ему на свадьбу.
