Свинью доставили к Митяю в хату, где он жил с матерью-вдовицей, постоянно пропадавшей в паломничествах по монастырям. По малолетству она и Митяя водила с собой по святым местам, но потом перестала и ходила одна, оставляя сына в станице, на попечение своего старшего брата, чья семья жила по соседству. Митяй же, привыкнув странствовать с матерью, часто и сам пускался в одиночные странствия. Есть такая порода людей, которым на месте не сидится, но смысл жизни и успокоение чувств находят они лишь в постоянном движении, неважно куда — куда-нибудь, в манящую даль, куда сначала улетит мечта вместе с зачарованным взором, а потом туда затягивает и тело.
Когда мать Митяя, Агафья Мартыновна, узнала, каким диким образом задумал ее сын венчаться с нехристью и ведьмой, то собрала вещи в дорогу и ушла в паломничество. Сказала, будет слезно молить Бога, дабы наказал Митяя и образумил.
А Митяй только рад был, что старуха устранилась, освободив хату для молодых. Он сколотил и поставил посреди хаты обширное брачное ложе замысловатой конструкции, этакий Ноев ковчег в миниатюре.
Длина ковчега — пять аршин или одиннадцать футов и восемь дюймов. Первые три аршина от киля занимало собственно ложе, устроенное в виде углубления с покатыми стенками. А два аршина от кормы предназначены были для возвышения, на котором, как на постаменте, установили скелет. На самой корме, позади скелета высилось нечто вроде виселицы, устроенной глаголем, в форме буквы «Г». Ее горизонтальная балка простиралась над скелетом, и казалось, будто скелет поставлен на эшафот для казни через повешение. На самом деле виселица предназначалась для того, чтобы крепить к ней балдахин, укрывающий весь ковчег. Этот балдахин Олеся сшила из кусков дешевой ткани — ксандрейки, бязи, озяма, кострыжа, мухояра, — из всего, что Митяй нашел дома, в материнских запасах, и докупил на подаренные Петром Нилычем деньги.
Митяй, чрезвычайно довольный придуманной им конструкцией, с гордостью показывал ее всем желающим, приходившим поглазеть на столь необычайное ложе.
— Ковчег, стало быть, для плаванья по волнам моря житейского, — говорил он при этом.
Невеста его, Олеся, казалась девицей скромной и миловидной, пока сидела или стояла без движения, потупив взор, но едва начинала двигаться и поднимала глаза, как сразу неприятно поражала, во-первых, дергаными движениями, словно она не живой человек, а кукла-марионетка, подвешенная на нитях и управляемая сверху скрытым кукловодом, а во-вторых, поражала своим взглядом — оцепенело-зачарованным. Густые тени обрамляли ее широко распахнутые зеленые глаза, которые словно утопали, погружаясь вглубь головы, и молили о помощи: «Спасите нас, вытащите, мы тонем, тонем!» Впечатлительные натуры невольно цеплялись за этот проваливающийся взгляд и начинали проваливаться вместе с ним — до тех пор, пока не отшатывались от девушки, стряхивая наваждение.
В ночь, когда Митяй с Олесей праздновали свадьбу, на станицу обрушился ливень, и новобрачные, войдя в свой ковчег, чувствовали себя подобно детям праведного Ноя, плывущего с присными своими по водам всемирного потопа.
На брачном ложе Митяй обнаружил неожиданные свойства своей невесты. Она ни за что не согласна была находиться под мужем, но желала только восседать на нем сверху, другим положениям противилась. От приступов удовольствия начинала грязно ругаться, разражаясь омерзительной площадной бранью. А на самом острие наслаждения, закатив зрачки, изогнулась змеей — даже шея ее, казалось, вдруг вытянулась и стала длиннее, — задрожала от спазма и выплеснула в лицо Митяю поток рвоты.
Потрясенный, он смотрел на нее. Глаза его блестели двумя каплями студня среди рвотной массы, что маской легла на лицо.
Придя в себя, Олеся сильно удивилась тому, что сотворила. С недоумением рассматривала покрытое рвотой лицо Митяя. Какая-то мучительная мысль пробивалась в ее голове сквозь недоумение.
— Я не хотела этого, — растерянно пробормотала она и, помолчав, прибавила: — Внутри меня что-то такое… загадочное, что ли. Я чувствую это. Словно запертая дверь, а ключа нет.
— Ты ругалась так скверно. Ты откуда слова такие знаешь? — спросил Митяй.
— От бабушки слышала, — отвечала Олеся.
Они заснули, убаюканные шумом дождя. Ночь сомкнула на них свои челюсти, сделала глотательное движение и втянула их в свою глотку. Спящие скользили, проваливались, углублялись.
Митяй пробудился в утробе ночи. Последний тончайший слой паутины сна, неразорванный, облепил его разум. Сквозь вуаль паутины он видел, как над ним поднимается Олеся. Под застывшими, влипшими в небытие глазами плясали ее губы, извиваясь, будто червь, свернувшийся кольцом. Она походила на сухое дерево с корявыми сучьями рук, что раскачивались на ветру. Но неподвижен был воздух. Единственный ветер, что веял в хате, был ветром страха, он пронизывал Митяя до костей, и казалось, что кости его гремят на ветру.
Он разлепил пересохшие губы, но не смог вымолвить ни слова, речь умирала в гортани, рассыпаясь в прах.
