Пожалуй, вот как поступлю, — пришла игумену мысль. — Уберу эти кости подальше с глаз людских, особенно женских. Нам только бабской ажитации вокруг костей не хватало. Кости же в скит отправлю, куда женскому полу доступа нет. А в скиту их так спрячут, что никто и видеть не будет. Графу же, если спросит потом, скажу, дескать, мы его подарок в скиту держим. Посылаем-де, к тем костям одержимых особо лютыми бесами, которые не исцелились после отчитки у мощей. Так и граф доволен будет, и кости эти мерзкие от греха подальше уберем».
В Иоанно-Богословском монастыре практиковалась отчитка — так попросту назывался чин заклинательных молитв — у мощей местночтимого подвижника монаха Елисея, который почти две сотни лет назад подвизался в этих местах. Елисей во множестве изгонял бесов из одержимых, по большей части — местных крестьян, среди которых крепки были языческие суеверия, поэтому и одержимые среди них обретались во множестве. Елисей изгонял бесов прилюдно, на холме, нависшем над оврагом. В овраге, под холмом, чернел провал в каменистой почве. Тот провал местные жители назвали Чертовой Пастью и считали входом в преисподнюю. Все, кто колдовал, приходили к Чертовой Пасти как к бесовской святыне, чтобы принести жертву и живьем бросить в яму какую-нибудь живность — кролика, собаку, кошку, даже цыплят и жаб кидали. А у кого цели посерьезней, те кидали в провал свиней, коров, лошадей и — страшно вымолвить — детей.
Считалось, что выбраться из Чертовой Пасти невозможно, ибо бесы хватали все, попавшее туда, и утаскивали в ад. Но если все ж таки выбиралось наружу некое животное, то это была уже адская тварь, а возможно, и сам черт в животном обличье.
Чтобы истребить суеверия, монах Елисей устраивал изгнание бесов на холме, прямо над Чертовой Пастью, и увещевал местных, приходящих поглазеть на изгнание, чтоб покаялись и отстали от языческих заблуждений. На кого-то проповедь Елисея оказывала действие, и некоторые приносили покаяние, но, как известно, там, где является благодать Божия, там и сатана начинает сильнее искушать, поэтому колдуны в тех местах никогда не переводились.
Потом на месте, где стояла отшельническая келья Елисея, построили монастырь, и мощи Елисея, положив в медную раку, поставили в монастырском храме. У мощей завели обычай читать заклинательные молитвы для изгнания злых духов, и поток бесноватых, приводимых на отчитку, не иссякал. Граф Комаровский, сам наблюдавший, как исцеляются одержимые, вдохновившись зрелищем, решил поспособствовать делу исцеления несчастных и приобрел у купца Зорницына скелет гадаринской свиньи, полагая, что окажет этим большую услугу монастырю, что со свиньей дело изгнания бесов пойдет у монахов еще успешней.
Человек рассудительный в мирских делах, он был наивным дитем в вопросах веры и благочестия. Граф хоть и числился православным с рождения, но всю свою жизнь был индифферентен к религии, однако на старости лет в нем пробудилось горячее религиозное чувство. Граф начал ездить по монастырям, занялся благотворительностью, усердно жертвуя обителям родной Орловской губернии.
Игумен Антоний не нашел в себе сил огорчить графа отказом от его подарка, поэтому приходилось теперь выкручиваться, чтобы не вышло из подарка какого-нибудь вреда.
Игумен велел своему келейнику сходить в скит и срочно позвать к нему скитоначальника, архимандрита Варфоломея.
Когда тот явился, игумен рассказал ему про неловкую ситуацию и показал графский подарок. Увидев свиные кости, отец Варфоломей перекрестился и на вопрос игумена — как бы получше этот скелет спрятать, но так, чтобы не было потом неловко перед графом, если спросит или захочет посмотреть на свой подарок, — отвечал:
— Я знаю, что с этой свиньей делать. Мы ее к Нифонту подселим. У него же вторая келья пустует, вот пусть свинья там и стоит, а Нифонту накажу за ней следить. Пыль с нее будет тряпочкой стирать.
— Точно! — обрадовался игумен Антоний. — Так и сделаем.
Скитский монах Нифонт был фигурой весьма своеобразной. Жил он в домике на две кельи, и вторая келья в нем пустовала с тех пор, как четыре года назад преставился столетний иеросхимонах Пантелеймон, у которого Нифонт был учеником и келейником. Старец Пантелеймон перед смертью благословил Нифонта юродствовать, и тот уже пятый год исполнял завет своего старца, притворялся безумцем и только входил в раж, все глубже вживаясь в образ Христа ради юродивого. В этой роли Нифонт был невыносим для окружающих, и келью рядом с ним, когда она освободилась после Пантелеймона, никто занимать не хотел.
Почти вся скитская братия жаловалась на Нифонта скитоначальнику, но тот не мог с ним управиться и отвечал на жалобы, чтоб терпели.
Теперь же появилась возможность если и не поставить Нифонта на место, то хотя бы указать ему, кто в скиту настоящий хозяин.
