Он продолжил чтение, впился в рукопись глазами и пальцами, словно хотел ее пожрать, и его обожгло, когда прочел, как святой Нифонт пал наземь пред иконой Христа и отчаянно молился:
«Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси! Дай же мне знать, что Ты и вправду Бог. А нет — так я брошу все, что делал во имя Твое, и стану исполнять все, что дьявол ни повелит!»
И когда душа его уже висела над пропастью на последней нити, готовой оборваться, — тогда-то и озарился светом лик Христов на иконе, как будто ожил и посмотрел прямо на Нифонта. Ослепленный сиянием неземного света, Нифонт пал лицом на пол и молил Христа не гневаться на него за то, что Его искушал.
С того часа святой Нифонт был светел и радостен, и все, знавшие его, дивились: да что ж такое случилось с ним? Столько лет ходил он угрюмый, согнувшись крюком, источая мрак всем видом своим, рыл землю глазами, а когда вдруг поднимал их, то нагонял мертвящей тоски и жути на всякого, кто ловил этот подземный взгляд.
Монах Нифонт, дочитав до этого места в житии, готов был прыгать от радости. Его вовремя остановило воспоминание, что он все-таки рясофорный монах, уже не послушник и тем паче не мирянин.
Много еще интересного и поучительного вычитал он в житии святого Нифонта, который, будучи искушен, получил дар видеть ангелов, бесов и тайны сердец людских. Узнал, к примеру, что бесы, приставленные к святым подвижникам, чтобы искушать их, не всегда с охотой вредят им, но делают это из страха перед бесами высших степеней иерархии, которые надзирают за низшими чинами и карают их, если те отлынивают от своих бесовских обязанностей. Узнал, как состязаются ангелы с бесами за души умерших людей, проходящих через бесовские мытарства, как раскаявшиеся грешники выскользают невредимыми из рук бесовских, а нераскаянные, даже если носили священный сан, — низвергаются бесами с того или другого мытарства и летят в адскую пропасть.
Но из всего прочитанного самое сильное впечатление произвела на монаха история искушения безбожием с ее мрачным психиатрическим колоритом (монах Нифонт, впрочем, и слова такого знать не знал — «психиатрический»), в ней он увидел как бы вырванный и кровоточащий кусок человеческой души, который лежит перед тобой, живой, шевелящийся, пронизанный токами мучительной боли.
Каждый раз, перечитывая потом эту историю, он с головой окунался в ее темный кошмар, словно с камнем на шее лез в черную полынью. И воспоминались ему слова блаженного старца Серафима Саровского, сказавшего: «Жизнь наша есть как бы дом искушений и пыток».
«Вот уж точно — дом пыток, — думал монах Нифонт, — темный, мрачный дом с заколоченными дверями и окнами, и там, во мраке смрадном, держит нас мучитель-дьявол, который каждому приготовил свои пытки».
В конце рукописи с житием святого Нифонта помещалась приписка, сделанная другой рукой, другими чернилами и шрифтом уже гражданским, а не уставным:
«Историк Николай Иванович Костомаров в статье “Мистическая повесть о Нифонте. Памятник русской литературы XIII века”, напечатанной в “Русском слове”, литературно-ученом журнале, издаваемом графом Кушелевым-Безбородко, в мартовской книжке журнала за 1861 год, пишет нижеследующее:
Рукописная повесть о Нифонте сохранилась в харатейном списке, в листе, составленном в XIII веке и хранящемся в библиотеке Троицко-Сергиевской Лавры. Он написан крупным, четким уставом, блестящими, но несколько побледневшими от времени чернилами.
Повесть эта не считалась у нас никогда в кругу церковных сочинений, напротив, в некоторых перечнях отреченных (апокрифических) книг иногда помещается и она.
В редком из житий отшельников можно не встретить борьбы с духами, но нигде эта борьба не высказана с такими подробностями и в таких затейливых образах, с таким признаком таланта и роскошной фантазии. Вся повесть составляет ряд духовидений и напоминает сочинения Сведенборга, Юстина Кернера, Каганье и других духовидцев близкого к нам времени».
Прочитав эту приписку, монах Нифонт нахмурился и пробормотал себе под нос:
— Ишь ты, Костомаров! Кости он марает, что ли? Хм. Косто… маров!
Переваривая в себе события, описанные в житии святого Нифонта, монах Нифонт загорелся неотвязной и опасной мыслью. Захотелось ему просить Бога, чтобы Он и ему послал искушение безбожием, чтобы дозволил сатане свести его с ума. Мысль эта показалась Нифонту страшной, но при этом такой желанной, что просто влюбился он в ту мысль, будто в живого человека — в дикую, опасную и притягательную девицу.
Наконец Нифонт осмелился помолиться об этом Богу, но обставил свою молитву как бы смиренными увертками: «Не прогревайся, Боже, на просьбу мою. Не откажи в ней, но только если есть на то святая воля Твоя. Прости мне, что я, наверное, не то прошу, чего следовало, но, если можно, исполни просьбу мою», — и все в таком извилистом духе.
Молился, а сам чувствовал, как подлый страх точит его, ибо о чем просил, того и боялся до оторопи, а чего боялся, того вожделел.
