Нифонт в ту пору жил еще не в скиту, который отстоял от монастыря в двух верстах, а в самом монастыре, до скитского жительства с его более строгим уставом он пока не дорос. В монастыре же всегда бывало много мирян. В скит миряне тоже заходили, но в меньшем числе, и, главное, в скит не пускали женщин, которые свободно разгуливали по монастырю и в монастырском храме толкались на службе. По воскресеньям там служили две божественные Литургии, раннюю, в пять часов утра, и позднюю — в восемь. Монахи все ходили на раннюю Литургию, чтобы не встречаться в храме с женщинами, но среди местных крестьянок попадались такие настырные бабы, что приходили в монастырь ни свет ни заря, дабы попасть на раннюю службу. Одна такая — немолодая, длинноносая, губастая, вся в веснушках — подошла к Нифонту в храме, во время ранней Литургии, заглянула ему в лицо и, обнажая огромные, как у лошади, кривые зубы, проговорила:
— Он тебе передать велел. Если хочешь, чтоб твоя молитва сбылась, приходи ночью под Свиную гору и полезай в Чертову Пасть.
— Какая молитва? — испуганно отшатнулся Нифонт, уже понимая, о какой молитве речь.
Баба молча смотрела на него, неподвижный взгляд ее жег и завораживал.
— Кто велел передать? — еще спросил Нифонт.
— Как это кто? — отозвалась баба. — Черт велел.
Она принялась копаться в складках своего сарафана, пальцы ее, как пауки, ползали в них, она что-то развязала там, раздвинула ткань и ловко вытащила наружу свою голую вислую грудь.
— Видишь? — Она ткнула пальцем в черные отметины на бледной коже груди, похожие на пятна плесени. — Персты чертовы. Схватил меня и след оставил, а тебе велел передать. Рожа его в твою превратилась, показал он тебя и говорит: вот, значит, как чернец тот выглядит. Велел: иди и передай. А тебя, сказал, Нифонтом звать. Ты ведь Нифонт, да?
Потрясенный, ушел Нифонт из храма, когда кончилась служба. И весь день думал о словах крестьянки. О дьявольском послании, ему адресованном и через эту отвратительную бабу переданном. «Наверняка ведь чертова баба занималась ворожбой, — подумал Нифонт, — потому бес и выбрал ее как надежного посредника».
Но что оно значило, бесовское послание? Выдал ли Бог разрешение дьяволу искусить Нифонта? Или нет на то воли Божьей, а дьявол сам решил Нифонта заманить в искушение — так сказать, за спиной у Бога?
«Если Бог дьяволу дал право меня искусить, — рассуждал Нифонт, — то, стало быть, есть на то воля Божья. Тогда можно ничего не бояться и полезть в Чертову Пасть. Воля Божья всегда к хорошему ведет, даже если через страшное и тяжкое проводит. А если нет на то воли Божьей… то как же дьявол посмел ко мне приступить, бабу эту свою подослать? Нет, должна быть воля Божья, обязательно должна».
И к вечеру Нифонт решил твердо: «Схожу до Чертовой Пасти, так и быть!»
Монастырские ворота на ночь запирались, но в ограде было одно слабое место, которое позволяло и выбраться наружу без труда, и снаружи забраться внутрь. Про это знала вся монастырская братия и отец настоятель знал. Благодаря той лазейке в будку у монастырских врат по ночам почти никогда не отряжали монаха-привратника, потому что те монахи и послушники, которых посылали куда-то по делам и которые должны были поздно возвратиться в обитель, знали, что ворота им никто не откроет, и сразу шли к лазейке.
Ночью Нифонт вышел из монастырского корпуса и отправился в путь.
В полутора верстах от монастыря стояло село Богословское, от него неподалеку возвышался над оврагом холм с отвесным северным краем. Величали ту невеликую возвышенность гордым именем горы — Свиная гора. Само село прежде называлось, по этому холму, Свиногорским, а потом его переименовали, по монастырю, в Богословское. Говорят, на том холме закалывали свиней, чтобы принести в жертву дьяволу. Свиней сбрасывали с отвесного склона в овраг, а там, под склоном, как раз и зияла Чертова Пасть, куда сброшенные свиньи проваливались. Монах Елисей, живший отшельником там, где стоит сейчас монастырь, изгонял на Свиной горе бесов из одержимых, и после него свиней перестали приносить в жертву дьяволу, зато в день смерти Елисея, восемнадцатого июля, крестьяне сбрасывали одну свинью и утверждали, что делают это в честь и память старца Елисея. Глупости, конечно! Но народное благочестие иногда бывает таким же диким, как и народное суеверие.
Луна висела в небе плесневелой краюхой пшеничного хлеба. Нифонт шел и вслушивался в звуки летней ночи. На душе было сразу и радостно, и тревожно. Радостно — потому что предвкушал исполнение своего желания, а тревожно — потому что собственное желание пугало его. Чем ближе подходил к Свиной горе и оврагу с Чертовой Пастью, тем сильней тревожился. Воздух становился каким-то мылким и затхлым. Лунный свет, казалось, стекленел: вот-вот треснет в воздухе и посыплется вниз смертоносными слюдяными осколками.
