— Простенькую совсем. Нащупай под собой какую-нибудь косточку мою. Любую. Нащупай и выломай ее.
— Зачем это?
— Ты хочешь мое имя знать? Раз хочешь — так сделай, что прошу, будь любезен.
— Ладно.
Нифонт стал ощупывать кости, на которых лежал. Выбрал одну, кажется сломавшуюся под его весом, и выдернул. Держа ее в руке, спросил:
— Ну?
— Ты ребрышко взял, — проворковал голос, довольный. — Прелестно, прелестно! Теперь оближи его, будь добр.
— Что?! Как — «оближи»? — гадливо скривился Нифонт.
— Да просто! Возьми и оближи. Языком. Окажи милость пожилому человеку.
— Но…
— Ну что тебе стоит? — И тон голоса из просительного перешел в приказной: — Монах, а монах! Где твое послушание? Я ведь старше тебя. Седину уважь. И сан у меня священный. Давай-ка, миленький, облизывай. Живо!
И Нифонт, не успев подумать, взял да и облизал кость, провел по ней языком, один раз и другой.
— Вот! Да! — воскликнул голос влажно и сластолюбиво. — Так! Еще! Еще! Лижи, миленький, лижи, пожалуйста!
Затмение какое-то нашло на Нифонта, и он облизывал кость, будто леденец, краем сознания при этом дивясь на себя: «Что ж я делаю-то!»
А голос, дрожа и млея, стонал и бормотал:
— Ой, как хорошо, чудо как хорошо! Восторг! Восторг! А теперь зубами. Зубками кусни. Этак — грызь, грызь!
И Нифонт послушно, как пес, грызанул зубами кость.
— А-а-а, как сладко-то! Сладко! — стонал, повизгивая, старческий голосок. — Вот где истинная-то любовь! Любовь к отеческим гробам…
Нифонт, как опьянелый, оторвался от кости и тяжело дышал, будто только что взвалил на себя некую тяжесть.
— Что ж, братец, ты меня уважил, и я тебя уважу, — произнес голос, тоже отрезвляясь от наваждения. — Скажу, как звать меня. Архимандрит Алипий, к вашим услугам. В миру — Павел Ипатьевич Белянчиков.
— Постойте! — встрепенулся Нифонт.
И голос тут же прыснул со смеху:
— Да я не токмо постоять, я даже и полежать могу!
— Нет, я не в том смысле, я в том… я к тому… — сбился Нифонт. — Вы, стало быть, архимандрит Алипий Белянчиков, верно?
— Так-с точно, собственной персоной… Или не вполне персоной, хе-хе!
— Так вы в нашем Иоанно-Богословском монастыре похоронены?
— Именно! Имею честь лежать костьми на кладбище святой обители сей.
— Ну и ну! — поразился Нифонт. — Как же меня…
— Не удивляйся, братец. В жизни всякое бывает. А уж после смерти бывает такое, что и в сказку не пришьешь.
Пока Нифонт размышлял, как же это он очутился в гробу, зарытом на монастырском кладбище сорок лет назад, в тридцатых годах (ему припомнилось надгробие архимандрита Алипия Белянчикова, и дата смерти указывала там на тридцать какой-то год), в это время старческий голос повествовал о себе:
