Пели ночные птицы, в их голоса вплетались странные звуки металлического оттенка, будто работала какая-то стальная машина и скрипели ее детали. Звуки наводили тоску. Из машинных они превращались в потусторонние, словно бы металл оживал и начинал стонать, хрипеть, рычать, проваливался в шепот и воспарял в тонком, как игла, визге.
Нифонту представилась вдруг такая фантазия, будто мертвецы в аду наковыряли металла из недр земных, сконструировали машину, которая способна вывезти из бездны, и отправились в путешествие, дабы вырваться из ада и найти убежище в мире земном. И эта машина довезла мертвецов до сих мест, прорвала вечные запреты и стоит теперь в овраге, рядом с Чертовой Пастью, похожая на скелет неземного чудовища, кости ее вибрируют, и звенят, и стонут, выцеживая из себя колебания иного мира, мертвецы же выбираются из машины, протискиваются меж ее ребер и разбегаются в разные стороны, пока не явились за ними стражи смерти, чтобы вернуть их в преисподнюю.
Он помотал головой, вытряхивая этот вздор.
Но все ж таки странные были звуки, жутковато-потусторонние.
И тут в голове у него тихий рассудительный голос произнес: «Стыдно разумному человеку пугаться козодоев».
«Козодоев?» — удивился своим мыслям Нифонт, припомнивший, что козодои как раз и способны удивлять своим криком и клекотом. Но только этот голос, раздавшийся у него в голове… Сам этот голос, такой будничный и спокойный, был слегка пугающим: вроде бы и свой собственный голос разума, но в то же время и какой-то посторонний.
Впрочем, размышлять о таких мелочах времени не было.
Вот и овраг. Нифонт спустился по склону и приблизился к Чертовой Пасти. Рядом с ней все ночные звуки вдруг исказились, словно здесь сам воздух имел особые свойства и звук, проходя чрез него, попадал в сферу нарушенных природных законов. Склонившись над дырою Чертовой Пасти, Нифонт крикнул во тьму:
— Я пришел!
И не услышал эха. Голос, падая вниз, умирал, таял в небытии.
Нифонту вдруг стало страшно, и страх сорвал пелену наваждения, что лежала на нем с самого утра и до сего часа, неопознанная и незаметная.
«Что ж я, дурак, делаю? — панически заметалась его мысль. — Поперся из монастыря! И куда! В Чертову Пасть! Веревки с собой даже нет. Как же я думал вниз-то спуститься? Просто спрыгнуть? И убиться там о камни? Вот же дурень! Монах называется!»
Он хотел развернуться и бежать прочь, но с ужасом понял: ноги не движутся. Так и стоял, не в силах шевельнуться.
Показалось, что сзади приближается кто-то. Нифонт вывернул шею, чтобы взглянуть себе за спину, и увидел высокую черную фигуру, сгорбленную, с длинными руками и ногами. Она приближалась к нему, чернея беспросветным пятном на фоне ночи.
Монах стоял, беспомощный, напрягая всю волю, чтобы хоть на пядь сдвинуться с места, но так и оставался стоять.
А черная фигура приближалась.
Была она вдвое выше его. Подошла к нему, приклонилась, протянула руки. Он замахал руками, отбиваясь от черных рук с этими длинными, куда длинней человеческих, пальцами. Но черные руки сомкнулись на нем, и поразился он, насколько же они холодны. Черная фигура прижала его к себе, оледенив объятием.
Нифонт закричал было: «Господи!» — но слово рассыпалось прямо на устах бессмысленным летучим прахом.
А черная фигура оторвала Нифонта от земли и, прижимая его к груди, прыгнула вместе с ним в Чертову Пасть.
Из тьмы ночной, земной, обыкновенной провалился Нифонт в кромешную, беспросветную тьму, но черная фигура, сграбаставшая его, была еще черней той тьмы.
Они летели так долго, что Нифонт утратил ощущение полета, и ему стало казаться, что они парят во тьме, неподвижные. Или даже вовсе стоят. Верней, казалось, что стояла черная фигура, а Нифонт висел в ее объятиях, не доставая ногами до поверхности. Затем ощущение изменилось, и Нифонт понял, что фигура лежит на спине, а он, прижатый к ее груди, лежит на ней.
— Спи, — шепнули ему черные губы в самое ухо.
И Нифонт заснул.
Проснулся он в тесном деревянном ящике.
Под ним лежало что-то — лежало и кололо его, было до крайности неудобно, больно. Нифонт принялся ворочаться, ощупывая то, на чем лежал, и никак понять не мог, что же это, пока наконец не сложилась цельная картина в уме. Тогда ум осветился как вспышкой.
«Я лежу в гробу, — с ужасом подумал Нифонт, — и подо мной чьи-то кости».
Он стучал в крышку гроба. Кричал что есть сил, надеясь, что крик его долетит из-под земли до чьего-нибудь слуха.
И понял вдруг, что в крик вплетается тонкое хихиканье.
Тогда он замолк и прислушался. Хихиканье — теперь он слышал его отчетливо — раздавалось прямо под ним.
— Что это? — глупо спросил Нифонт.
— Что это! — передразнил его тонкий старческий голос, как бы ржавый и ветхий.
— Ты кто? — спросил Нифонт.
— Ты кто! — эхом отозвался голос, но не вопросительно, а глумливо.
— Где я?
— Где я!
— Это гроб?
— Это гроб!
— Меня Нифонт звать, монах Нифонт, — произнес Нифонт.
На сей раз голос не откликнулся отголоском, но произнес свое:
— Я тебе скажу, Нифонт, кто я такой и где я похоронен. Скажу. Но ты мне сперва услугу окажи.
— Какую? — спросил Нифонт.
