— Я, когда умер, думал: ну все, отмаялся, буду теперь почивать. «В месте светле, в месте злачне, в месте покойне, идеже вси праведнии пребывают». Ан нет! Мне сказали: ты, дескать, еретик, будешь в аду заточен. Я же им говорю: а ересь-то моя в чем, позвольте спросить? Ты, говорят, учение трех проклятых еретиков — Оригена, Дидима и Евагрия — за истину признал и содержал его в недрах ума своего, вот и попался, как мышь в мышеловку! Крючкотворы чертовы! Смотрели на меня и улыбались всеми зубами своими крокодильими. Они ведь мне даже с Богом не дали поговорить! Сразу потащили в ад. Меня два ангела по мытарствам водили после смерти. На каждом мытарстве свой вид греха истязался: празднословие там, воровство, убийство, зависть, гнев, блудные всякие дела. Так вот, мы восемнадцать мытарств прошли. Восемнадцать! Мало кто столько пройти способен. Многие на первом же срезаются — и адью, в ад! Не на первом — так на втором, на третьем… До восемнадцатого избранные единицы доходят, а уж восемнадцатое пройти даже единицам тяжело. Ибо то блудное мытарство, а блуд — дело скользкое, склизкое, поганенькое, шмыгливое. Но я его прошел. Ты понял, братец? Все восемнадцать прошел. Ибо праведен есть. — В голосе прорезалось торжественное самодовольство. — Но как дальше двинулись и на девятнадцатое мытарство зашли, так и все. Мытарство ересей. Тут они меня и повязали, дьяволы! А эти ангелы, двое, ангел-хранитель мой и еще один, проводник, эти паразиты просто в сторонку отошли, представляешь! Ни гу-гу в мою защиту, ни словечка! Твари! Бросили меня там, только смотрели молча, как эти рожи бесовские меня к двери потащили. У них там на каждом мытарстве специальная дверца такая есть. Во тьму. Через нее в ад выбрасывают всех, кто срезался. Они меня к этой двери жуткой подтаскивают, а эти… ангелочки, поганки бледные, только смотрят этак постно и молчат. Я кричу: «Пустите меня к Богу, я с Ним поговорить хочу! Он меня выслушает и все поймет». Нет! Отворили дверь и швырнули меня во тьму. Вот и лежу я с тех пор во мраке. Один. Где там остальные адские узники, не знаю. Кроме демонов, никого не видел. А демоны — это, знаешь ли, не компания, скорей напротив. С ними еще более одиноким становишься. Как будто из тебя что-то вычитают. Человек человеку — прибыток, а демон человеку — убыток. Адская арифметика. Хорошо хоть ты в гости заскочил. Полежи со мной. Полежи немного. Тошно мне. А с тобой полегче. Отраднее на душе. Слушай, — вдруг возбудился старец, — а давай ты со мной в аду поселишься, а! Ты да я. У меня там яма своя, вдвоем поместимся. Этак скорчимся — хребтом к хребту. И лежать будем. Почивать. Я договорюсь, чтоб тебя пропустили. Демоны мне рассказывали, есть у нас в аду такие, которые сумели живых к себе затащить. Муж-самоубийца и живая жена его. Или там мать и ребеночек мертворожденный. Родственники в основном. А мы с тобой — братья, считай. Из одного монастыря. Давай, а?
— Да вы в своем уме, батюшка? — произнес Нифонт, поеживаясь на костях. — Как это я с вами в аду буду… заживо…
— А что тут такого? Ты жив, я мертв — вместе и засуществуем! Ты ж монах, заповеди Божьи исполняешь? Ну вот и давай, исполняй — главную заповедь-то. Помнишь, небось, или напомнить? Заповедь о любви друг ко другу. «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Вот и возлюби меня, братец, как заповедь велит, и душу за меня положи.
— Да вы… это… вы не то что-то…
— Да все то, братец, все то! Я же не согрешить тебя прошу, а заповедь исполнить. Возлюбить! Душу положить. Ради ближнего своего. Кто тебе всего ближе в миг сей? Я! Я ближе. Я вплотную. Ощущаешь косточки мои? Соглашайся, братец, не артачься. По-доброму тебя прошу. Могу ведь и по-другому. Могу ведь и силком… Ты ж тут в моей власти. Монашек! Монашечек!
И Нифонт вдруг почувствовал, как мертвые кости начинают шевелиться, шебуршат под ним, ползают, как они впиваются в него, будто кривые резцы на огромной челюсти. Холодный пот росой смерти проступил у него на лице.
«Что делать?» — заметалась мысль.
И тут монах Нифонт припомнил, что кладбище монастырское маленькое и там хоронили в два уровня: обычных монахов поглубже, а более уважаемых — вторым этажом, ближе к поверхности, и, кажется, могила архимандрита Алипия должна быть как раз во втором слое. А значит, есть шанс и можно докричаться, авось кто-нибудь услышит голос из-под земли.
И Нифонт, набрав затхлого мертвящего воздуха в легкие, закричал что было сил:
— Помогите! Спасите! Я в могиле! Я здесь! Откопайте меня, Христа ради! Братцы, на помощь! Спасите!
— Да что ж ты так громко, — шептала тьма, обвиваясь вокруг него змеиным своим языком. — Тише надо, тише, шепотком. Лиха бы не разбудить…
Нифонт кричал, надрываясь, а тьма перстами костей шарила по нему, подбиралась к лицу, шептала и бормотала:
— Сейчас очи твои выколю, не нужны ведь они тебе больше. В гортань к тебе набьюсь, язык оторву, тоже ведь не нужен, незачем. Мы с тобой вечность будем молчать — душа в душу.
Нифонт отбивался от шевелящихся костей, руки немели, воздуха не доставало, и голос срывался.
