— Малаша! — услышал Нифонт; голос, казалось, отдалился. — Где ты, ангел мой, душа моя? Малашенька! Иди сюда, помоги папочке.
Что-то заскреблось после этих слов.
— В глотку этому мерзавцу заберись, сердце ему выжри, — продолжал старец. — Не хочет он по-хорошему, так будет по-плохому. Он, видишь ли, живьем ко мне в ад не захотел. Ну, нет так нет, мертвым его возьму. Малаша, где же ты?!
Затем старец обратился к Нифонту, и тот услышал голос уже не в отдалении, но прямо у себя под черепом:
— Я ведь сатане молился, чтобы он мне кого-нибудь послал — в вечные сотаинники. Шутка ли, я, целый архимандрит, и сатане молился! Что я потом Богу-то скажу? А какой у меня выход? Пришлось! А ты, мерзавец, недотрогу из себя корчишь…
И Нифонт почувствовал, как шевелится что-то под боком у него — мягкое, мохнатое. Царапнуло его. Крыса? Проклятый еретик, он крысу кладбищенскую, что ли, Малашей прозвал? Приручил ее, наверное? Или это не совсем крыса?
То, что касалось Нифонта — насколько можно судить во тьме, одной только кожей ощущая, — походило и на крысу, и на жабу, и на паука. Нифонт похолодел от страха, когда эта дрянь вскарабкалась ему на живот и поползла к лицу.
— Уйди! — взвизгнул он, ударяя рукой невидимую тварь и чувствуя, как та укусила или ужалила в руку.
Всю душу свою вложил он в истошный вопль. Выворачивался наизнанку в потоке собственного крика, боясь, что неведомая Малаша шмыгнет ему в распахнутый рот, в глотку — и доползет до сердца.
Его услышали, раскопали, вскрыли гроб и достали Нифонта, почти обезумевшего и поседевшего от ужаса.
— Как же ты забрался в заколоченный-то гроб? — спрашивали его. — И траву над могилой не тронул, и землю цельной оставил…
Но Нифонт не отвечал ничего, смотрел на всех как бы издалека, как бы сквозь мечту.
Потом он рассказал обо всем отцу настоятелю, а настоятельствовал в ту пору игумен Фотий Рачинский, и страшно не понравилось Фотию то, что он услышал от Нифонта про архимандрита Алипия, почившего сорок лет назад.
Алипий-то почитался в обители почти святым подвижником — осталось только свидетельств подсобрать о том, как он чудеса творит после смерти (его и похоронили специально неглубоко, чтоб мощи потом легче было извлекать, когда настанет час его всенародного прославления), — а тут какой-то скороспелый монах называет почтенного старца Алипия проклятым еретиком, которого за ересь приговорили к адским мучениям.
Выслушав Нифонта, настоятель хмуро велел ему молчать о своих приключениях и не мутить монастырскую братию, не смущать никого своими россказнями.
Нифонт вышел от настоятеля недовольный.
Вскоре он попросился в скит, чтоб не видеть привычных лиц, и его чтоб не видели, чтоб не было повода проболтаться ненароком, о чем болтать не велено. Такой выход устроил настоятеля, поэтому он охотно благословил Нифонта на скитское жительство и поговорил со скитоначальником, чтоб тот непременно взял Нифонта, даже если найдет, что тот для скита еще не дозрел.
Определившись на жительство в скит, монах Нифонт вскоре сошелся со старцем Пантелеймоном. А тот, выслушав его исповедь, сказал:
— Знал я архимандрита Алипия, хорошо знал, и в глаза его бесстыжие сказал ему, что он еретик и проклят будет. И всем этим дурням, которые за святого его почитают, говорил, что на вашем Алипии анафема лежит, как плита, и вы под нее подлезете, если не опомнитесь. А ты правильно сделал, что из общежития в скит перешел. Там, в общежитии, отродья Алипия, выкормыши его живут. Вот помяни мое слово, настанет день, и превратится наш монастырь в еретический вертеп. Поднимут свои головы эти змееныши! А что нам Давид псалмопевец глаголет? — И старец нараспев протянул из псалма: — «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе». Не иди на совет нечестивых и на седалище губителей не садись, а лучше здесь, в скиту, сиди в своей келье, молись и ожидай, когда смерть придет, а за ней и суд Божий.
Старец Пантелеймон нрав имел независимый, перед высшими чинами не лебезил и не заискивал, слово имел острое, взгляд его был суров, характер — тяжел. Нифонту этот старец очень пришелся по душе, и попросился Нифонт к нему в ученики.
И вот на пятый год, как старец Пантелеймон почил в Бозе, постигло Нифонта испытание.
В бывшую келью старца распорядился скитоначальник поставить чудовище.
Именно так воспринял Нифонт костяную свинью. С первого взгляда она показалась ему невыразимо мерзкой, словно выползла из ада. Он пытался протестовать против костяного чучела, но его и слушать не стали. Скитоначальник только сверкнул на него злорадным глазом и молвил:
— Будет у тебя новый сосед.
Все знали, что Нифонт после смерти Пантелеймона содержал его келью в чистоте, каждую пылинку в ней вытирал, а теперь ему дали послушание стирать пылинки еще и с этого чудовища, которое поставили прямо посреди Пантелеймоновой кельи.
Когда Айзенштайн рассказывал все Петру Нилычу, тот с удивлением спросил:
— Откуда ж ты знаешь все это?
— Так от Нифонта и знаю, — отвечал Айзенштайн.
— Что ж, он тебе исповедовался, что ли?
