— Сама сказала. Я думала, она тоже спит, как и я, и душа от сонного тела гуляет, но бабушка сказала, что смерть уже забрала себе ее тело.
— А что она еще сказала?
— Рассказала мне то, что живой живому не должен говорить. Что только мертвый живому и может поведать, потому что у мертвых нет жалости к живым.
— Что ж она рассказала? — нетерпеливо спросил Митяй.
Олеся заглянула ему в глаза — глубоко, на самое дно — и промолвила:
— Если не раскаешься, что хотел это услышать, если обещаешь, то расскажу тебе.
— Не раскаюсь! — обещал он.
— Рассказала, что весь наш род сплошь женский и мужа никто в роду не знал. Каждая рожала без мужа — от черного гостя, который приходит с той стороны света. Рожала двойню, мальчика и девочку. Мальчика отдавала отцу, и тот уносил его к себе, в тайные места на той стороне света, девочку оставляла и растила из нее ведьму, передавала ей свои знания. Когда срок приходил, мать призывала черного гостя, чтобы он стал женихом ее дочери, чтобы та родила от него двойню, которую потом разделили бы: мужское — отцу, женское — матери. Так и продолжался наш род из колена в колено. Но когда моя матушка понесла от черного, то я во чреве у нее братца своего убила, жизнь из него высосала, это способность моя прирожденная. И матушка родила младенчика мертвонького и меня, живехонькую. Черный гость пришел за своей частью и, как увидел, что тот мертвонький, разгневался до лютой ярости. Заставил матушку мою мертвонького пожрать. Она пожирала, и ум у нее мертвел. Как пожрала, так и не стало ума. Тогда она начала саму себя пожирать. Бабушка с прабабушкой остановить ее хотели, да не смогли. Так и сгубила саму себя. А потом, когда настал и мне срок невестой черного гостя стать, я с молодым барином сбежала. Не знала я, что у меня черный жених есть, что уже назначен мне, а то бы осталась, дождалась его. Когда мне бабушка про жениха говорила, думала я, что про человека речь, думала, что одного человека на другого меняю, а вышло, что черного гостя на человека променяла, а этого никак нельзя делать. Вот бабушка искала меня, ворожила, чтобы черному гостю отдать. Нашла наконец. Теперь за мной настоящий мой жених придет.
— Как… жених?! — поразился Митяй. — Я ведь муж твой…
Хотел сказать «муж твой законный», но осекся.
— Тут уж ничего не поделать, Митяюшка, — произнесла она и посмотрела на него как бы издалека, как бы уже с того света. — Жених жениху рознь.
— Не отдам я тебя! — закричал он.
— Ты хороший, Митяюшка, — произнесла она ласково, — но ты ведь ничего не сможешь. Придет мой черный гость… Придет и возьмет меня.
Помрачнел Митяй. Помертвел лицом. Глубоко задумался.
Пошел он к отцу Александру на исповедь, все ему рассказал. Священник же молвил:
— Ты, Митяй, как поумнел, так начал ум свой выше Закона Божьего ставить. Женился без благословения, без венчания, незаконно, в блуде живешь. Ты ж должен был к невесте своей не прикасаться до тех пор, пока не уговоришь ее крещение принять, чтобы я повенчать вас мог, чтобы у вас все честь по чести было, а ты — что? За спиной у Бога решил прошмыгнуть? Теперь выяснилось, что она не только кровь из тебя пьет, но еще и другому жениху обещана — черту какому-то черномазому! Так веди ее ко мне — святое крещение принимать. Тогда никакая сила бесовская ее не коснется. Но это если она сама уверует и креститься захочет, силком крестить смысла нет. А не захочет — так отдай ты эту нехристь ее жениху чертову, отдай, пусть забирает свое, а сам покайся и прими епитимью.
От священника Митяй унес свинцовую тяжесть в груди.
С того дня его терзала неотвязная мысль о черной беде, наползающей на его жизнь — еще не наползшей, но уже издали пожравшей все счастье и всю радость.
Пытался Митяй молиться в церкви пред иконой Спасителя, защиты у Него искать, но вошел под свод церковный, и показалось ему так неуютно там, словно он — собака, проникшая в человечье жилье, где ей не место. Стоял он на коленях пред иконой, а глаза Спасителя смотрели на него, как на безобразный труп смотрят. И молитва под тем взглядом умирала в душе, не успев родиться.
Пошел он к иконе Богородицы, стал пред нею на колени, но не почувствовал ничего — как пред пустой стеной стоял. Мучилась его душа, рождая молитву, но так и не родила ничегошеньки.
Вошел Митяй в церковь с горечью в сердце, а вышел с пустотой: зияла пустота в груди, сосущая и страшная, а вся горечь поднялась из груди в голову, и словно почернел его разум от горя черного, что осела копотью на внутреннем существе его.
«Знать, проклял меня Бог», — помышлял Митяй, и мир вокруг казался ему мертвым.
Мертвое небо висело над головой. Мертвая земля лежала под ногами. Мертвый воздух входил в ноздри и выходил прочь. Река Челбас мертвым потоком струила воды свои, будто сжиженные сны мертвецов. Пустельга, объевшаяся так, что не могла взлететь, бежала по земле — она была тоже мертва и лишь казалась живой по сущему недоразумению. Коза паслась, поедая смерть, растущую из земли, мертвенно жевала, уставив в ничто бессмысленный стылый взгляд. Солнечный свет опадал наземь омертвелой пеленой.
