Вернувшись в хату свою, Митяй вдруг увидел, что среди этого мертвого мира, среди воплощенной в предметах смерти, среди растворенной в воздухе могильной тоски есть один живой предмет, одно живое существо — костяная свинья, которая так и стояла над супружеским ложем, на возвышении, куда Митяй поставил ее накануне свадьбы. Свиные кости дышали жизнью — чудной и странной, какой-то нездешней, неземной, но жизнью, а с нею вместе их наполнял и смысл, вытекший и выпарившийся отовсюду, из каждого предмета умершего мира. Митяй приблизился к свинье с ее левого боку, пал на колени и начал полоумно молиться.
Дикие слова сами выплескивались из него, проскакивая через разум, как легкая пыль сквозь решето:
— Матерь без донца без дна без дня не приткни меня выщелуши мне не постави вне гре выверни пропасть мне извне недорежь недоредь внемедь надмедь попрости матерь укосни обняжь цепени забессилит потом хладным кот с улыбкой сромной девы обнажал обезображен долог мертвым хохотал как сожженные свежат договор без нисхожденья влипший лист карали люд душу за глаза клюют потаенно ворожа трупа вящща избежа резь хлыста на сердце тощь закосневши веет вздрожь обезгрешенный туман заповедан уст капкан жать добра жильцу могил душенькин сосущий ил челюсть совести вмести прокопай в раю могил прожую морщин стези отрывай зрачок в нощи червоточин натощи натощак мощей ключи…
Выхаркивая лишенные смысла исковерканные фразы, Митяй кружился перед свиными костями в неуклюжей уродливой пляске, и помраченному сознанию его представлялось, что кости отделяются друг от друга, разлетаются, словно разметанные взрывом, вращаясь в воздухе, и вновь слетаются в единую фигуру, но уже не свиную — другую, грозную и страшную, затем разлетаются и соединяются вновь, укладываясь в привычные очертания.
Свинья оказалась милостива к Митяю — не то что христианский Бог! Однажды она дала ему разум, а теперь пролила в него откровение, и Митяй уже знал все, что ему надобно знать, и знал, как поступить, как встретить беду, которая грозовой тучей надвигалась на него.
В первую же ночь, как вселилась свинья в Пантелеймонову келью, Нифонт, совершавший по соседству свое обычное монашеское молитвенное правило, почувствовал стеснение в груди: как бы темная пелена легла ему на сердце. Омертвели слова молитв, пропечатанные в книге — в каноннике, по которому Нифонт молился. Как ни старался он читать молитвы с чувством и вниманием, но мертвые буквы оставались мертвыми — что на бумаге, что в отражении ума.
Нифонт вспомнил, как наставлял его старец Пантелеймон в похожем случае:
— Если духовные движения ума и сердца стали холодны и мрачны, — говорил старец, — то откладывай в сторону свой канонник. Никаких длинных молитвословий из книги. Повторяй раз за разом короткую молитву о помиловании и клади земные поклоны. Падай на лицо твое, вставай и падай. Даже если сердце в это время мертво, и нет молитвы в душе твоей, и разум твой не знает, что сказать, — падай на лицо твое и тверди упорно: «Господи, помилуй!» или подобные краткие молитвы. «Боже, милостив буди мне грешному!», «Господи, смилуйся надо мною!» и тому подобное. Если же ум совсем оцепенел, то падай на лицо твое даже без молитвы — безмолвствуя. И так поступай всякий раз, когда внутренние теснота, хлад и мрак придут к тебе.
Так Нифонт и делал теперь: падал на лицо свое и вставал, и молитва «Помилуй мя, Боже!» скрипела на зубах его.
Каждый раз, как совершал он земной поклон и лбом касался пола, ему слышался тихий стук, доносившийся через стену, из Пантелеймоновой кельи. Как будто кто-то негромко бил посохом в пол.
Нифонт подходил к стене, смежной с соседней кельей, припадал ухом и прислушивался. Он ничего не слышал, но возникало и неприятно поражало его ощущение какой-то сосущей пустоты за стеной, словно не келья там была, но дыра, сквозь которую само бытие утекало в ничто.
Семь ночей кряду продолжалось оцепенение ума и сердца на молитве. Лишь в скитском храме отпускали Нифонта хлад и мрак, но в келейном уединении вновь возвращались к нему. Без устали клал он земные поклоны с непрестанной краткой молитвой и каждый раз слышал тихий стук, долетавший сквозь стену.
Не раз в течение той мрачной седмерицы дней и ночей порывался он войти в соседнюю келью и посмотреть — что там. Но каждый раз что-то останавливало его.
На седьмую ночь, окончив молитвы, он лег спать и в темноте, сквозь сон услышал голос, который звал его. Голос старца Пантелеймона, он доносился из соседней кельи через стену, общую для двух келий. Так обычно старец звал его и раньше, когда был болен и просил о какой-нибудь услуге.
