– Асмодей сидит у матери настоятельницы… – Она жеманно замялась, потупила глаза, потом лукаво стрельнула взглядом в Бальтазара и договорила: – Он сидит у нее прямо меж тех самых уст, которыми она за всю свою жизнь не сказала ни слова. Однажды Асмодея изгнали оттуда с помощью клистира, в который…
– Я знаю про эту кощунственную процедуру, не продолжайте, – строго оборвал ее Бальтазар.
– Да? – разочарованно промолвила сестра Агнеса. – А вы знаете, что Асмодей потом вернулся в мать настоятельницу?
– Не сомневаюсь.
Тон Бальтазара был сух и неприязнен.
– Ой, я же чуть не забыла сказать вам! – спохватилась сестра Агнеса. – Мать настоятельница вместе с извинениями просила передать, что лучшее время, когда она сможет вас принять, – ночь, около полуночи или сразу после нее. Весь день проходит в хлопотах. По утрам – экзорцизмы, после которых иногда так тяжело прийти в себя, потом дела монастыря, заботы по хозяйству. Ей очень тяжело. К ночи она наконец свободна, поэтому самое подходящее время для серьезного разговора – ночь. Приходите. Ворота будут не заперты, только прикрыты. Мы уже ничего не боимся и на ночь ворот не запираем. Никакой злодей не отважится проникнуть к нам после захода солнца. Все боятся наших демонов.
– Сестра Агнеса, скажите: вас не смущает, что один и тот же демон Асмодей обосновался и внутри вас, и внутри настоятельницы? И в обоих случаях его никак не могут изгнать с насиженного места. Вам это не кажется несколько противоречивым?
– Нет, – простодушно ответила сестра Агнеса. – А что?
– Ничего. Передайте настоятельнице, что я приду сегодня ночью. Покажите мне только сейчас, при свете дня, куда именно идти. Где эта ваша малая трапезная?
Бальтазар был только рад провести ночь без сна. Погрузиться в новый кошмар, подобный кошмару прошлой ночи, ему хотелось меньше всего.
Время от заката солнца до полуночи он посвятил молитве. А около полуночи покинул свою комнату и отправился в монастырь.
Как ни странно, ночной Луден оказался многолюдней дневного. Прохожих на улицах было много, но никто не нес с собой ни одного светильника, как обычно делается в поздних сумерках и в темноте.
«Может быть, здесь так принято и никто не ходит со светильниками даже в самый темный час?» – предположил Бальтазар, но тут же вспомнил рассказ Абеларда про хирурга Маннори, который на темной улице Лудена увидел призрак покойного Грандье: по словам Абеларда, Маннори шел в сопровождении слуги со светильником. Выходит, все-таки не было в Лудене обычая ходить по темноте без светильников.
«Может быть, люди здесь изменились за последний год?»
Он вспомнил, как неподвижно и безмолвно сидели в храме горожане во время экзорцизма. Лишь когда мальчик погиб, они вскочили с мест, но и тогда не устроили гвалт, а сохраняли неестественное молчание. И эту несчастную мать не принялся утешать ни один человек, ее просто выволокли из храма, как досадную помеху.
«Что-то не так с этими людьми», – думал Бальтазар, идя по мрачной улице мимо темных фигур, плывущих в ночном сумраке, в который луна проливала мертвецкий свет.
Один из прохожих, идущий навстречу Бальтазару, когда поравнялся с ним, проходя совсем близ, едва не коснувшись своим плечом его плеча, вдруг сделал нечто неожиданное: не меняя позы, он начал пятиться назад и шел спиной вперед рядом с Бальтазаром, чуть впереди его, внимательно вглядываясь на ходу ему в лицо. Бальтазар взглянул вниз, на его ноги: они выделывали какие-то немыслимые движения, казалось бы шагая вперед, тогда как несли своего хозяина назад.
«Какая-то бесовская походка!» – подумалось Бальтазару.
Человек меж тем шел перед Бальтазаром спиной вперед, осклабившись в перекошенной улыбке, и липкий взгляд его из внимательного и заинтересованного постепенно превращался в безумный.
Бальтазар хотел спросить прохожего, что ему надо, но понял вдруг, что не в силах вымолвить ни слова. Уста онемели от страха. Он словно бы съел что-то ядовитое, и теперь яд, парализовав челюсти, язык и горло, растекался тонкими струями по телу, захватывая часть за частью. Чернильные потоки страха вместе с кровью бежали в теле Бальтазара, и тело выходило из-под власти разума, им овладевал ужас, древний, как ночное небо и пещерная тьма.
Внезапно спутник Бальтазара дико захохотал, широко распахнув рот, и показалось, что во рту мечется, бьет крылышками бледный мотылек. Отсмеявшись, он произнес:
– Я подумал было, что ты уже жив, но присмотрелся и понял: нет! Ты еще совершенно не жив.
Зловеще сверкнув глазами, поймавшими лунные блики, он послал Бальтазару воздушный поцелуй, крутанулся на месте волчком, сделав полный оборот, и пошел прочь, вновь двигаясь лицом вперед, как всякий обычный человек.
Бальтазар, не в силах совладать с собой, приблизился к ближайшему дому и застыл на месте, опираясь рукой о стену, тяжело дыша, слушая гулкие удары сердца и пытаясь понять, что значат эти слова: «Ты еще совершенно не жив».
Придя в себя, он двинулся дальше, чувствуя, как подлая дрожь, волнами пробегавшая по телу, мало-помалу слабеет, а сердце уже не бьется в груди с таким отчаянием.
