Сестра Жанна вспорхнула со своего места, обогнув стол, подскочила к Бальтазару и ловко запрыгнула ему на колени, прижавшись щекой к его груди.
Он вскочил как ошпаренный и с брезгливой ненавистью оттолкнул от себя эту вертлявую тварь.
– Ты что позволяешь себе?! Сука ты, лярва чертова! – закричал он так грубо и с такой злостью, что самого покоробило.
Сестра Жанна ничуть не смутилась. Спокойно вернулась на место, уселась за стол, взяла перо, обмакнула его в чернила и начала водить им по листу письма, подписанного именем Грандье.
Ледяным взглядом наблюдал за ней Бальтазар. Его молчание сочилось ядом.
– Вот что я написала, мой милый отец Ханс. – И она громко и внятно зачитала с листа: – «Ханс Урс фон Бальтазар ослеп».
И наступила тьма.
Челюсти мрака сомкнулись на нем, темные губы присосались к сердцу, щупальца тьмы обвили сознание.
В этой тьме Бальтазар услышал восторженно-звонкий голосок Жанны де Анж:
– А теперь, милый отец Ханс, я написала вот что. Внимай! «Срамный уд моего дорогого Ханса вырос и стал вдвое длиннее и толще, чем у самого кюре Урбена Грандье, этого жеребца».
Тьма, объявшая Бальтазара, зашевелилась, набухла кровью, изогнулась змеей, натянулась канатом.
«Господи, что со мной?!» – в панике подумал Бальтазар, а может, и простонал это вслух.
– Все с тобой в порядке, милый, – проворковала тьма голосом проклятой Жанны де Анж. – Ты просто приобретаешь новые акциденции. Но слушай дальше, что я еще пишу: «Мой милый Ханс воспылал ко мне страстью, набросился на меня и яростно овладел мною».
И тьма воспламенилась, и вихрь пламени ее превратился в смерч, который изогнулся, словно гигантская кобра, и набросился на жертву – на дрожащую от страха девочку, – накрыв ее огненным раструбом.
Сознание Бальтазара отделилось от тела, как делало это в ночных кошмарах, и тьма со своей слепотой была уже не властна над ним. Бальтазар увидел себя со стороны. Тело стало звероподобным, одежда сгорела на нем и осыпалась пеплом. Чудовище, оскалив кабанью пасть, набросилось на Жанну де Анж, завизжавшую от ужаса и восторга.
Ее одежды были сорваны, и под чудовищем извивалась, суча ногами, не женщина и не девушка даже, а угловатая хрупкая девочка с безобразно искривленными грудной клеткой и позвоночником. Ее уродство лишь добавляло похоти кошмарному любовнику.
Сознание Бальтазара, висевшее в воздухе над извивавшимися телами, над воронкой их текучего сладострастия, хотело бы закрыть глаза, да только не имело век, как и самих глаз; нетелесное зрение не пресекается с помощью вещества. Бальтазар принужден был смотреть на то, как его трансформированное тело овладевает монахиней, как плоть впивается в плоть, как один похотливый, безумный взгляд сливается с другим, не менее безумным и похотливым.
– Вот так, вот так! – с полоумной нежностью стонала сестра Жанна и по-звериному взвизгивала на болезненно-сладких пиках удовольствия.
«Интересно, – начал рассуждать Бальтазар, – если я есть сознание, рассудок, мыслящая субстанция, то самое, что греки называют логосом и прочими близкими по значению терминами вроде “нус”, “диакрисис”, “дианиа”, – короче, если я это я, то что сейчас оживотворяет мое тело, из которого я вышел? Что дает его движениям осмысленность? Что наполняет разумом его взгляд?»
Немного заскучав от однообразия оргии, Бальтазар пустился философствовать. Неистовое удовлетворение плоти – что может быть тоскливей для развитого и пытливого ума?! И это он еще не так долго наблюдал за любовными пароксизмами внизу, а что будет дальше, когда зрелище по-настоящему затянется? Все это станет сперва просто смешно, затем начнет раздражать, а после придет тошнота, от которой никуда уже не деться.
«Итак, – продолжал он выстраивать логическую конструкцию, – если тело, отделенное от интеллекта, продолжает жить, чувствовать и мыслить, то за эти действия отвечает некая структура, входящая в его состав. Скорей всего, это головной мозг, сей генеральный орган разума. Если в бочке выдерживали вино, то, когда все вино вылито, бочка в своей древесине продолжает сохранять небольшой остаток вина, пропитавшего древесину несколько вглубь ее волокон. И вкус этих остатков вина бочка даже может передавать другим напиткам, которые будут влиты в нее после вина. Вот так и мозг, послужив бочкой для сознания, пропитавшись им, способен имитировать сознательную жизнь даже после всякого удаления души от тела. В принципе, людям вовсе не нужна душа, чтобы жить в этом мире, чтобы спариваться, и размножаться, и черпать наслаждения мира сего. Все это могут совершать и пустые тела, лишенные разума, рассудка, совести и глубоко внутренней подлинной индивидуальности. А следовательно…»
Довести рассуждения до конца не удалось. Бальтазар ощутил притяжение своего тела, и «я» полетело в объятия плоти, как подбитая птица к земле. И вот он уже лежал на полу в малой трапезной, рядом с Жанной де Анж. Оба обнаженные, скользкие от пота, изнемогшие в сладкой истоме, только глаза настоятельницы были полны небесного восторга, тогда как глаза Бальтазара наполняла тревога и смертная тоска.
