В такой-то живой кошмар и превращалась плоть Бальтазара на второй стадии трансформации. Становилась ангельской плотью, демоническим, дьявольским телом, воплощением всей его греховности, явной и тайной.
Но, как ни была чудовищна трансформированная плоть, ее достоинство заключалось в том, что в этом теле разум необычайно обострялся, становился более проницательным. Беда же в том, что, пока длилась вторая стадия трансформации, Бальтазар не желал мыслить по-человечески, его сознание становилось запредельным всему нормальному, логичному, рациональному, и необычайные способности ума не приводили ни к какому разумному познанию и постижению. Вместо законов логики Бальтазаром овладевали законы непостижимого транса. Он становился наблюдателем и созерцателем, переносился из одного места в другое благодаря своим новым способностям и занимался наблюдением и созерцанием без всяких мыслей.
Потом, придя в себя и вернувшись к человеческой форме, он вспоминал свои ночные созерцания и лишь тогда мог сопоставлять факты и делать выводы.
Так, например, Бальтазар отыскал в своих ночных путешествиях сестер Санторо: Иммаколету, Каприсию, Летицию и Нерезу, – этих матерей и невест юного Винченцо. Они заказали для себя величественный склеп в готическом стиле на кладбище Лудена, затворились в нем вместе со своим Винченцо, которого переложили в новый гроб взрослого размера, на вырост. Вся их жизнь теперь заключалась в том, чтобы погружаться в транс, уставясь на гроб и мысленно посылая в него клейкие потоки своей любви – материнской и супружеской. Иногда сестры Санторо стряхивали с себя оцепенение, вскакивали и кружились в танце, который чем дальше, тем становился все более диким и неистовым. После бешеных плясок эти вакханки без сил валились на пол склепа и лежали, едва дыша и сотрясаясь от спазмов. Затем поднимались, шатаясь, и приступали к трапезе: снимали крышку с гроба Винченцо, собирали с его тела трупных червей и поедали их, запивая гноем, что сочился из трупа и наполнял гроб. Червей и гной они собирали в глиняные плошки, которые принесли с собой из Турина. Эти плошки были памятью об их отце, гончарных дел мастере Микеле Санторо – несмотря на незнатное происхождение, человеке грамотном, начитанном и вольнодумном.
Обнаружив сестер в склепе, Бальтазар прильнул к стене, незримый – его трансформированное тело могло становиться невидимкой, – и неподвижно стоял, наблюдая за ними, созерцая их, получая странное наслаждение, словно процесс наблюдения был формой насыщения плоти и духа.
Иногда в склепе появлялся монах Биаджио, сопровождавший сестер Санторо из Турина в Луден. Он, как и Бальтазар, стоял у стены и молча наблюдал. В отличие от Бальтазара, Биаджио не скрывал себя завесой невидимости от сестер и сам прекрасно видел стоящего неподалеку невидимку – как равный равного.
Наконец Бальтазар сумел рассмотреть лицо Биаджио в непроглядном мраке капюшона и прочел в его мертвецких глазах всю правду о нем.
Тот, кто представлялся монахом-францисканцем Биаджио, в действительности носил имя Тарасиус Капримулгус.
Днем, когда Бальтазар вспоминал увиденное ночью, он удивлялся: неужели Тарасиус Капримулгус, иначе говоря Тарас Козодой, существует, неужели это не безумный нечестивый миф секты тарасиан? Но кто он? Истинный праотец рода людского, кем считают его тарасиане? Нет, такого не может быть! Это слишком фантастично. По крайней мере, Бальтазар понял одно: это существо носит одинаковую с ним плоть. Бальтазар лишь на несколько часов во второй половине ночи, да и то не каждую ночь, получал плоть второй стадии трансформации, а Тарас Козодой носил такую плоть постоянно.
Заглянув в глаза Козодоя, Бальтазар узнал, что Козодой не просто наблюдает и созерцает – в этом лишь одна сторона его деятельности. Вторая сторона в том, что Козодой воздействует на объекты наблюдения. Его личная философия гласит: молчаливое и бездеятельное наблюдение влияет на того, за кем наблюдают, влияет и меняет его. Человек, подвергшийся длительному скрытному наблюдению, постепенно утрачивает самого себя и становится другим. Взгляд наблюдателя, протянутый к объекту, воздействует на его структуры, прежде всего – на строй мыслей и нравственных принципов, воздействует и меняет эти структуры, перестраивая их по образцу структур скрытого наблюдателя.
Главное дело жизни Тараса Козодоя (если только позволительно называть жизнью его мертвенное существование) заключалось в наблюдении. Он крайне редко деятельно вмешивался в жизнь других людей, предпочитал больше именно наблюдать. Такое наблюдение сводило людей с ума, доводило их до безумных идей и поступков, извращало нравственность, растлевало разум и совесть.
Кроме сестер Санторо, трансформированный Бальтазар посещал монахов-альфройдистов в их подземных монастырях Хертогенбоса и Фрайберга.
