Взирая с высоты своего бесплотного отстранения на сладострастные корчи этих нарушительниц не только монашеских обетов, но и Божьих заповедей, Бальтазар сперва желал им всем мучительной смерти, но потом успокоился и смирился, осознав, что эти девицы, в сущности, глубоко несчастны. Отвергнутые собственными родителями, которые престиж семьи и рода поставили выше счастья дочерей, насильно загнанные в монастырь, не чувствуя ни малейшей тяги к монашеской жизни, не имея к тому никакого призвания, эти девушки, вошедшие в брачный возраст, желавшие любить, рожать и воспитывать детей, вынуждены были заниматься – чем?.. Черт знает чем! Имитацией глубоко чуждого и отвратительного для них образа жизни. Загнанные в безвыходный темный угол, они рады были отдаться любому развлечению, пусть даже и гадкому. Вот и кишели они, будто мерзкие насекомые, извивались и захлебывались ядовитым восторгом под незримо висящим над ними сознанием Бальтазара.
Наблюдая за ними, он уразумел всю логику их падения. Облаченные в монашеские одежды, навечно скованные обетами, которые отменить невозможно, девушки копили в себе злобу на Бога, сцеживая ее в темных гнойниках души. И когда отцы-экзорцисты, движимые своими расчетами, подтолкнули их к имитации беснования, эти актрисы, уже привыкшие имитировать благочестие, с радостью отдались игре в новую имитацию – нечестия и одержимости. От них ожидали безумств – и они безумствовали, ожидали мерзостей – и они творили мерзости, ожидали богохульств – и они богохульствовали с упоением, с поганым восторгом высвобождая из глубин души всю свою сокровенную ненависть к Богу.
«Любопытная закономерность! – помышлял Бальтазар. – Если имитировать святость и праведность, то Бог отвращается от лицемерного имитатора; но если имитировать грех и одержимость дьяволом, то дьявол вовсе не отвращается от актеров со всем их обманом, но принимает таковых в свои объятия, а кое-кого удостаивает и подлинной бесноватости. И то, что начиналось как игра, заканчивается истиной – страшной и жуткой истиной, что выходит из адской пропасти на свет».
Трансформация, которую переживала плоть Бальтазара, имела две стадии. На первой стадии он становился звероподобен. До второй стадии дело доходило редко, но, когда она начиналась, исчезала звероподобность, уступая место немыслимой инфернальности. Тогда сознание Бальтазара, словно рыба, пойманная в сеть, втягивалось в тело, сливалось с ним в единое существо, настолько запредельно злое, что даже бесстрастное и милостивое от чрезмерного избытка той злобы. Это существо было выше желаний похоти, выше низменных восторгов, и оно уже не подчинялось колдовской воле сестры Жанны де Анж, сила сатанинских чернил ни к чему не принуждала этого монстра, любые запреты и ограничения были для него ничем. Он свободно покидал свою клеть, проходил сквозь запертые двери и стены, мгновенно переносился через любые расстояния, путешествовал всюду, где только пожелает, а к утру возвращался в свое убежище, чтобы вновь стать обычным человеком, – возвращался не потому, что его заставляла необходимость, а потому, что он сам так хотел.
Размышляя над свойствами своего трансформированного тела, Бальтазар пришел к выводам. С точки зрения теологии, тело человека имеет три ключевых состояния или три стадии бытия. Первое состояние было даровано телу первозданного Адама в Раю. Это тело было настолько утонченным, что пребывало в полной гармонии со святой душой Адама, еще не познавшей греха и не провалившейся в яму грехопадения. Тело было почти бессмертным, почти не нуждалось в пище, не подвергалось болезням и воздействиям стихий, не боялось даже огня.
Когда Адам согрешил и Бог отнял у него энергию святой благодати, тело изменилось, перейдя в другое состояние, стало грубовещественным и скотским, подобным плоти животных. Такое тело начинало постепенно умирать сразу же после рождения, медленно тлело и разлагалось, пока жизненные силы не иссякали и не наступала окончательная смерть. В такие тела, будто в персональные темницы и пыточные машины, надетые поверх души, заключены люди на срок от грехопадения Адама и до второго пришествия Христа.
Потом, воскреснув из мертвых на Божий Суд, люди получат плоть в новом состоянии, неведомом ни для кого, даже для праотца Адама, когда он, еще безгрешный, обитал в Эдеме. Про это третье состояние тела сказано в Евангелии, что воскресшие будут равны ангелам. Человеческая плоть сравняется по свойствам с ангельской субстанцией, станет такой же неуязвимой, нетленной, идеально подчиненной сознанию – мыслям и самым утонченным духовным чувствам.
И это будет всеобщий ужас.
Неожиданно страшный сюрприз для рода людского.
Ведь материя плоти, став предельно пластичной, придя в гармонию с интеллектом, отразит в себе, как в чистейшем зеркале, состояние человеческого духа. Со всеми его безднами, грехами и мерзостями. Плоть не скроет дух под собой, как под завесой, но обнаружит и выявит его. Плоть станет немыслимым чудовищем, в ней выразится вся сокровенная мерзость души, духа и мысли, все патологии сознания и подсознания.
