Вот что я вижу.
Гул города нарастает, на Пятой авеню густеет поток машин, по той стороне дороги торопливо семенит одинокая фигура. Это мужчина средних лет с копной развевающихся на ветру каштановых волос. Я настраиваю фокус бинокля. У мужчины круглый нос, мясистые розовые щеки горят от холода. Темные брюки и пиджак типа твидового – все идеально сидит на его круглом животике и покатых плечах. Он немножечко подпрыгивает на ходу.
Паучье чутье мне не изменило: Круглый Нос останавливается у двери «Жесткого переплета», крутит ключом в замке и осторожно заходит. На стенах по бокам от двери оживают небольшие лампы-близнецы.
Я стучу Кэт по плечу и показываю на загоревшиеся лампы. Нил щурится. Поезд Пенумбры прибудет на вокзал в 12:01, а пока мы сидим и наблюдаем.
Вслед за Круглым Носом в ту же темную дверь тоненьким, но стабильным потоком стекаются поразительно обычного вида ньюйоркцы. Девушка в белой блузке и черной юбке-карандаше; мужчина средних лет в неярком зеленом свитере; бритый парень, которому самое место среди моделей «Анатомикса». Неужели все они члены «Жесткого переплета»? Как-то не похоже.
– Может, тут у них другая целевая аудитория, – шепчет Нил. – Моложе. Пронырливее.
Разумеется, куда больше людей проходит мимо этой темной двери. Тротуары по обе стороны Пятой авеню забиты народом – целый человеческий поток, высокие и низкие, молодые и старые, крутые и нет. Стайки пешеходов ходят мимо, загораживая мне обзор. Кэт в напряжении.
– Толпа вроде небольшая, но людей много, – говорит она, глядя на этот поток. – Они… как рыбы. Или птицы, или насекомые, я не знаю. Какой-то сверхорганизм.
– А где ты выросла? – встревает Нил.
– В Пало-Альто, – отвечает она.
А потом Стэнфорд и «Гугл»: для человека, одержимого расширением границ человеческих возможностей, Кэт недалеко уехала от дома.
Нил понимающе кивает:
– Провинциальное сознание не может охватить эмерджентную сложность нью-йоркской улицы.
– Ну, не знаю. – Кэт щурится. – В целом со сложностью у меня неплохо.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – качает головой Нил. – Что это просто многоагентная симуляция и все следуют довольно простым правилам. – (Кэт кивает.) – И если ты выявишь эти правила, то сможешь построить модель. И сделать симулятор улицы, потом района, потом всего города. Так?
– Именно. Ну то есть правил я пока не знаю, но могу вычислить их в ходе эксперимента, а потом уже просто…
– Ответ неверный. – Нил противно квакает, как в телевикторине. – Не получится. Даже зная правила – которых, кстати, нет, но если и были бы, – модель построить невозможно. Знаешь почему?
Мой лучший друг и подруга спорят о симуляциях. Мне остается только сидеть и слушать.
Кэт хмурится:
– Почему же?
– У тебя не хватит памяти.
– Да ладно…
– Говорю тебе. На все это памяти не хватит. Нет достаточно большого компа. Даже этот ваш, как его…
– Биг-Бокс.
– Да, он самый. Даже в него не влезет. Вот это все, – Нил разводит руки, охватывая тротуар, и парк, и улицы за ним, – больше.
А толпа змеей течет вперед.
Нилу надоедает сидеть с нами, и он уходит к Метрополитен-музею пофоткать античные мраморные сиськи для своей базы. Кэт спешно набирает большими пальцами коротенькие сообщения коллегам, обсуждая слухи о назначении новых продукт-менеджеров.
В 11:03 на улицу неуверенной походкой ступает сутулая фигура в длинном пальто. Мое паучье чутье опять оживает; похоже, я научился улавливать определенный вид заскоков с точностью лабораторного прибора. Лицо у ковыляющего как у старой сипухи, а на голове черная меховая шапка, натянутая до встопорщенных тонких бровей. Разумеется, он ныряет в темную дверь.
В 12:17 все-таки начинается дождь. Мы прячемся под высокими деревьями, а на улице быстро темнеет.
В 12:29 перед «Жестким переплетом» тормозит такси, из которого выходит мужчина в бушлате и запахивает воротник на горле, пока расплачивается с водителем. Это Пенумбра, и видеть его здесь, на фоне темных деревьев и светлого камня, дико странно. Я-то его вообще нигде, помимо нашего книжного, не представляю. Они типа два в одном, не бывают по отдельности. И тем не менее: вот он стоит на манхэттенской улице, роется в кошельке.
Подскочив, я бросаюсь через дорогу, уворачиваясь от медленных машин. Такси отъезжает, как желтый занавес, – и та-да! Вот и я. Сначала лицо Пенумбры не выражает ничего, потом он щурится, потом улыбается, потом запрокидывает голову, и из его горла вырывается лающий хохот. Он хохочет и хохочет, и я тоже начинаю смеяться. Так мы стоим и ржем. Я при этом слегка задыхаюсь.
– Мальчик мой! – восклицает Пенумбра. – Ты, пожалуй, самый странный продавец, который попадался нам за пятьсот лет. Ну, пойдем. – Он ведет меня на тротуар, все еще хохоча. – Что ты здесь делаешь?
– Я должен вас остановить. – Мой голос звучит неестественно серьезно. – Не надо… – Я пыхчу и сиплю. – Не ходите туда. Не надо. Чтобы жгли вашу книгу. Или что там.
– Кто тебе такое сказал? – тихо спрашивает Пенумбра, вскинув бровь.
– Ну… Тиндал слышал от Имберта. – (Пауза.) – А он, э-э, от Монсефа.
