Мой телефон ведет нас по адресу в бруклинском районе Дамбо. Это дом на тихой улице на берегу, рядом с обнесенным забором участком с трансформаторами «Кон-Эдисон». Сам дом темный и узкий, тощее даже, чем магазин Пенумбры, и куда потрепаннее. Есть ощущение, что здание недавно горело: по бокам от дверного проема вверх уходят длинные черные следы. Дом казался бы заброшенным, если бы не два фактора. Первый: криво прикрученная широкая вывеска из ПВХ с надписью «Пицца поп-ап». Второй: запах горячей пиццы.
Внутри разруха – тут точно был пожар, – но воздух ароматный и плотный от углеводов. Прямо у входа стоит карточный стол с покоцанным ящиком для денег. А за ним кучка раскрасневшихся подростков орудует в импровизированной кухне. Один крутит над головой тесто для пиццы, другой режет помидоры, лук и перец. Еще трое стоят, болтают и смеются. За спиной у них высокая печь для пиццы – по центру голой, побитой жизнью металлической панели синяя полоса, как на гоночной тачке. И эта печь на колесах.
В пластмассовых колонках грохочет музыка, скрипучие трели, которые, полагаю, во всем мире слышали максимум тринадцать человек.
– Что будете заказывать?
Один из подростков пытается перекричать музыку. Хотя, возможно, он даже не подросток. Весь персонал тут безусого переходного возраста; наверное, все учатся в художке. На белой футболке у нашего официанта Микки Маус со зверской гримасой и автоматом Калашникова.
Так, главное – не ошибиться.
– Спецпредложение Хогварца! – воплю я в ответ. Партизан Микки кивает. – Только без псилоцибинов, – добавляю я. Пауза. – В смысле, без грибов. – Снова пауза. – Наверное.
Но партизан Микки уже отвернулся от нас и совещается с коллегами.
– Он тебя услышал? – шепотом спрашивает Нил. – Мне пиццу нельзя. Если нам дадут пиццу, она вся на тебе. Мне не давай. Даже если буду просить. – После паузы он добавляет: – Я наверняка буду просить.
– Я привяжу тебя к мачте, – говорю я. – Как Одиссея.
– Как капитана Кровавые Сапоги, – поправляет Нил.
В «Хрониках драконьей песни» ученый карлик Фернвен убеждает экипаж «Звездной лилии» привязать капитана Кровавые Сапоги к мачте после того, как капитан попытался перерезать глотку поющему дракону. Так что да. Как капитана Кровавые Сапоги.
Партизан Микки возвращается с коробкой пиццы. Быстро он.
– Шестнадцать пятьдесят, – объявляет он.
Стоп, я что-то не так сказал? Или это розыгрыш? Угрюмбл отправил нас искать ветра в поле? Нил удивлен не меньше, но достает новенькую двадцатку и вручает Микки. А взамен берет коробку с пиццей размера XL, на которой потекшими синими чернилами напечатано: «Пицца поп-ап».
Коробка не горячая.
Я открываю ее, как только мы выходим на улицу. Внутри аккуратная стопка тяжелого картона с прорезями для сборки. Разобранный «Угрюмблер». Края как подгоревшие: картон резали лазером.
На дне коробки толстым маркером написано сообщение от Угрюмбла – я никогда не узна́ю, его собственной рукой или его бруклинским приспешником:
СПЕЦИАЛИС РЕВЕЛИО[17]
На обратном пути мы заскакиваем в магазин серой электроники и берем две дешевые цифровые мыльницы. Мы возвращаемся в «Нортбридж» через Нижний Манхэттен. Нил несет коробку с пиццей, я – целлофановый пакет с фотоаппаратами, который стучит по коленке. У нас есть все, что нужно. Мануций будет наш.
Этот сияющий город – сплошные водовороты транспорта и торговли. Такси гудят под желтеющими светофорами; по Пятой авеню от магазина к магазину носятся толпы людей. На каждом углу какая-то тусовка: люди смеются, курят, продают кебабы. Сан-Франциско – хороший город, красивый, но настолько живым он не бывает. Я делаю глубокий вдох – воздух холодный и едкий: пахнет табаком и мясными обрезками неясной природы, и я вспоминаю, что́ Корвина сказал Пенумбре: «Можешь вернуться и впустую потратить оставшееся тебе время». Блин. Вечная жизнь глубоко под землей, в набитых книгами катакомбах, или смерть наверху, среди всего этого? Я выбираю смерть с кебабом. А Пенумбра? Мне он тоже почему-то кажется скорее человеком мира. Я вспоминаю его магазин с широкими витринами и первое, что он мне сказал: «Что вы ищете на этих полках?» – слова, произнесенные с широкой гостеприимной улыбкой.
Когда-то Корвина и Пенумбра крепко дружили; я видел фотосвидетельство. Корвина тогда наверняка был совсем другим… буквально другой личностью. Когда принимается это решение? В какой момент пора звать человека иначе? «Прости, но ты больше не Корвина. Теперь ты Корвина 2.0» – апгрейд, непонятно, нужный ли. Я думаю о молодом мужчине, который показывал большой палец на фото. Он исчез насовсем?
– Режиссера все же лучше женщину, – тем временем говорит Нил. – Серьезно. Мне надо больше денег отдавать через фонд. Пока я выдал только один грант, и тот – собственной кузине Сабрине. – После паузы он добавляет: – Не уверен, что это законно.
Я пытаюсь представить себе Нила через сорок лет: лысого, в костюме, совершенно другого человека. Я пытаюсь вообразить Нила 2.0 или Нила Шаха, своего ментора – с которым больше не могу дружить, – но у меня никак не получается.
