Зацепив пальцем корешок сверху, я потихоньку достаю книгу с полки. Она прекрасна. Выше и тоньше соседок, но обложка очень прочная. Габаритами напоминает скорее большую детскую книгу, чем оккультный дневник. Обложка голубая, как его глаза, и даже сияет так же, переливаясь и поблескивая в свете фонарика. А на ощупь она нежная.
Останки «Моффата» превратились в черное пятно у меня под ногами, и я ни за что не допущу, чтобы то же самое стало и с этой книгой. Я отсканирую «Пенумбру».
Я отношу
Но она тонкая, куда тоньше Мануция – много времени не займет. И однако, я почему-то листаю медленнее, пытаясь разобрать на этих страницах хоть что-то. Взгляд расфокусируется, буквы расплываются пятнами теней. А мне так хочется хоть что-то рассмотреть в этом беспорядке, – честно сказать, я жду какой-то магии. Но нет: если я хочу прочитать странный опус моего пожилого друга, мне придется вступить в его секту. В тайной библиотеке «Жесткого переплета» бесплатных историй нет.
Времени уходит больше, чем я ожидал, но вот наконец все страницы «Пенумбры» сохранены на жестком диске. Чувство такое, будто я сделал что-то важное, – с Мануцием было не так. Я закрываю ноутбук, бреду туда, где взял книгу, – место можно опознать по останкам «Моффата» на полу – и возвращаю сияющий голубой
Похлопав его по корешку, я говорю:
– Доброй ночи, мистер Пенумбра.
И тут включается свет.
Я ослеплен и напуган, панически хлопаю глазами. Что это? Активировалась сигнализация? Сработала какая-то ловушка для обнаглевших бродяг?
Я выгребаю телефон из кармана и отчаянно тычу в экран, пытаясь его оживить. Почти восемь утра. Как это возможно? Сколько я лазил по полкам? Как долго я сканировал «Пенумбру»?
Свет горит, я слышу голос.
В детстве у меня был хомячок. Он боялся всегда и абсолютно всего – вечно загнанный, вечно дрожал. Я промучился с ним полтора года.
И теперь, впервые в жизни, я сопереживаю своему Пуху-Вжуху на все сто процентов. Сердце колотится, как у того хомячка, взгляд мечется по залу в поисках хоть какого-то выхода. Лампы шпарят, как прожекторы на тюремном дворе. Я вижу собственные руки, горку обугленной бумаги под ногами, свой ноутбук на столе, а рядом картонный сканер.
И еще в дальней стене я замечаю темный силуэт двери.
Я кидаюсь к ноутбуку, потом хватаю и сканер, сминаю картон под мышкой и лечу к этой двери. Понятия не имею, что там, за ней, – консервированные бобы? – но я уже слышу голоса. Во множественном числе.
Я хватаюсь за ручку. Затаив дыхание, я молюсь: только бы ты была открыта – и нажимаю. Мой бедный измученный Пух-Вжух так ни разу и не испытал подобного облегчения: дверь подалась. Проскользнув внутрь, я закрываю ее за собой.
По ту сторону двери снова тьма. Я застываю, неловко прижимая к себе свое барахло и привалившись спиной к двери. Принуждаю себя дышать полегче, умоляю свое хомячковое сердце успокоиться, ну пожалуйста.
За спиной слышатся шаги и голоса. Дверь не прилегает к камню плотно, она скорее напоминает дверь в кабинке туалета, за которой чувствуешь себя у всех на виду. Зато можно, поставив сканер, распластаться на гладком ледяном полу и попытаться что-нибудь рассмотреть сквозь полудюймовую щель под ней.
Читальный зал заполняют черные мантии. Их уже десятки, и они продолжают спускаться по лестнице. Что происходит? Декл забыл посмотреть в календарь? Он нас предал? Сегодня какое-то ежегодное собрание?
Я сажусь и пытаюсь сделать то, что подобает в экстренной ситуации: кому-нибудь написать. Но фиг мне. Мигает оповещение «нет сигнала», даже если встать на цыпочки и махать телефоном под потолком.
Надо спрятаться. Я найду место, свернусь клубочком, дождусь ночи и слиняю. Будут проблемы: захочется есть, пить и, может, в туалет… но не все же сразу. Глаза снова привыкают к темноте; поворачивая голову, я широким кругом света обмахиваю помещение. Каморка с низким потолком, полная темных пересекающихся и накладывающихся друг на друга силуэтов. Во мраке это напоминает что-то из научной фантастики: нечто металлическое с острыми ребрами и длинными трубками до потолка.
Я на ощупь продвигаюсь вперед, но тут дверь тихонько щелкает, и я снова превращаюсь в хомячка. Бросившись вперед, я съеживаюсь за одним из темных предметов. Что-то утыкается мне в спину и трясется; я протягиваю руку, чтобы остановить движение, и под пальцами оказывается какой-то металлический штырь, до боли холодный и скользкий от пыли. Не стукнуть ли им человека в черной мантии? А куда бить? По лицу? Не уверен, что могу врезать человеку по лицу. Я же бродяга, а не воин.
Комнату заливает теплый свет, в дверях я вижу фигуру. Округлую. Эдгар Декл.
