Он входит, шаркая ногами, потом слышится
Декл резко ахает, увидев в углу меня – на корточках, с железной палкой, которой я замахиваюсь, словно какой-то готической бейсбольной битой. Он явно в шоке.
– Ты уже должен был уйти! – шипит он.
Я решаю не признаваться, что отвлекся на «Моффата» и «Пенумбру».
– Тут было очень темно, – говорю я.
Декл ставит на пол ведро со шваброй:
Я осматриваюсь, и вокруг уже никакая не научная фантастика. Тут собраны печатные станки, переселенцы из различных эпох: монотип, ощетинившийся многочисленными ручками и рычагами, широкий тяжелый цилиндр на рельсе, что-то из гаража самого Гутенберга – тяжелый деревянный блок с торчащим из него огромным штопором.
А еще ящики и тумбочки. На древнем широком столе разложены печатные расходники: широкие книжные блоки, большие катушки толстых ниток. А под столом широкими кольцами лежит цепь. Печь улыбается большой решеткой и широкой трубой тычет в потолок.
Я нашел страннейший печатный цех глубоко в недрах под Манхэттеном.
– Но ты все сделал? – шепотом спрашивает Декл.
Я показываю на жесткий диск в коробочке из-под карт.
– Сделал, – облегченно выдыхает Декл. Он быстро оправляется от шока. – Так. Надеюсь, у нас получится. Думаю, да. – Он кивает сам себе. – Дай-ка я возьму вот это, – он хватает со стола три тяжелые одинаковые книги, – и сейчас вернусь. Сиди тихо.
Прижав книжки к груди, Декл уходит, оставив свет.
Я жду и осматриваюсь. Пол тут очень красивый, мозаика знаков: на каждой плитке выгравировано что-то свое. У моих ног лежит алфавит.
Один металлический ящик сильно больше других. На нем уже знакомый мне символ: ладони, открытые, как книга. Зачем организации метят всё своим знаком? Как пес, ссущий на каждое дерево. И «Гугл» так делает. И «Новый бейгл» так делал.
Я обеими руками, кряхтя, поднимаю крышку ящика. Внутри он разделен на отсеки – и длинные, и широкие, и абсолютно квадратные. В отсеках кучки железных букв, штампиков, из которых на печатном станке выкладывают слова, абзацы, страницы и книги. И до меня вдруг доходит, что это.
«Герритсцон».
Дверь снова щелкает, я оборачиваюсь: Декл стоит, спрятав руки под мантией. На миг меня посещает уверенность, что он просто прикидывался, а сам все же предал нас и теперь его послали меня убить. И он выполнит поручение Корвины – может, расплющит мне черепушку печатным станком Гутенберга. Но если он действительно задумал коллегоубийство, он очень хорошо притворяется: лицо открытое, дружелюбное, как будто он за нас.
– Это его наследие. – Декл кивком показывает на ящик с «Герритсцоном». – Круто, скажи?
Он подходит, как будто мы тут, глубоко под землей, просто поболтать собрались, протягивает руку и запускает круглые розовые пальцы в шрифт. Потом берет малюсенькую литеру
– Это наиболее часто используемая буква в английском алфавите, – говорит он, крутя и осматривая ее. Потом хмурится. – Уже совсем стерлась.
Где-то неподалеку в каменном тоннеле грохочет поезд метро, сотрясая всю каморку. «Герритсцон» позвякивает и подпрыгивает, крошечные
– Тут не так много, – говорю я.
– Износ, – поясняет Декл, бросая «e» обратно в отделение. – Литеры портятся, а новые мы сделать не можем. Оригинальные пунсоны[19] утрачены. Одна из величайших трагедий нашего братства. – Он смотрит на меня. – Некоторые уверены, что, если сменить шрифт, новые книги жизни будут недействительны. И что мы обязаны вечно печатать все «Герритсцоном».
– Еще не так страшно, – утешаю его я, – он, наверное, лучший…
В Читальном зале раздается шум, точнее, чистый звон колокола, сопровождаемый долгим нестихающим эхом. Глаза Декла вспыхивают.
– Это он. Нам пора. – Он осторожно закрывает ящик, потом заводит руки назад и вытаскивает из-за пояса сложенную черную ткань. Мантия.
– Надень, – говорит он. – И молчи. Держись в тени.
В конце зала у деревянной кафедры толпятся черные мантии – их там десятки. Все собрались? Они разговаривают, шепчутся, отодвигают столы и стулья. Готовятся к шоу.
– Ребята! – кричит Декл. Черные мантии расступаются, пропуская его. – Кто в грязной обуви? Я вижу следы. Я же только вчера мыл.
Это правда: пол сияет и, подобно стеклу, в пастельных тонах отражает цветные корешки на полках. Очень красиво. Снова раздается звон колокола – эхо разносится по пещере, звучит колокольным хором. Черные мантии выстраиваются перед кафедрой. Все смотрят на одного человека. Разумеется, на Корвину. Я пристраиваюсь за каким-то высоким блондином. Ноутбук со сканером уже спрятаны в сумку, а она висит на плече под свежеобретенной мантией. Я втягиваю голову в плечи. Этим мантиям реально недостает капюшонов.
