– Так что за пунсоны? – спрашивает Оливер.
Его познания о непонятном не так уж обширны, если оно моложе двенадцатого века, но меня это не останавливает.
Я объясняю ему идею наборного шрифта: крошечные металлические литеры ставятся рядами, а потом делается оттиск на странице. Веками эти литеры изготавливались вручную и по одной. Чтобы отлить литеру, нужна матрица, а чтобы создать матрицу, нужен оригинал из твердого металла. Он назывался пунсоном. У каждой буковки свой пунсон.
Оливер с минуту сидит молча и с отсутствующим видом.
– Значит, так, – внезапно говорит он. – Я должен это сказать. По сути, в мире все предметы делятся на два вида. Прозвучит странненько, но… у некоторых вещей есть аура. А у других нет.
Что ж, я ставлю на ауру.
– Речь об одной из ключевых ценностей многовекового культа.
Оливер кивает:
– Это хорошо. Повседневные объекты… предметы быта? Они уходят. – Он щелкает пальцами, типа
– Значит, если удача на моей стороне, выбросить «Герритсцон» тоже ни у кого не поднялась рука.
– Да, а если его еще и сперли – это хороший знак. Кража – один из лучших поворотов судьбы для предмета. Краденое ходит по рукам. Его не зарывают в землю. – Тут он поджимает губы. – Но сильно не надейся.
С этим ты опоздал, Оливер. Дожевав скон, я спрашиваю:
– Ну так а если есть аура, что делать?
– Если эти пунсоны где-то существуют, – отвечает Оливер, – найти их можно в одном месте. Тебе надо попасть за стол инвентаризации.
Табита Трюдо – лучшая подруга Оливера из Беркли. Она невысокая и в теле, с каштановыми кудрями, и у нее устрашающие широкие брови за толстыми черными очками. Сейчас она заместитель директора самого странного музея во всем районе Залива. Это крошечное заведение в Эмеривилле под названием Калифорнийский музей искусства вязания и науки вышивки.
Оливер свел нас по электронной почте и пояснил Табите, что у меня особая миссия, которую он одобряет. А мне он дал тактический совет: пожертвование не повредит. Увы, нормальное пожертвование – это двадцать процентов от всего моего мирского богатства, но у меня же есть покровитель. Я сообщил Табите, что, возможно, смогу привлечь на благо музея тысячу долларов (от Фонда Нила Шаха для поддержки женщин в искусстве), если она поможет мне.
Когда мы встречаемся в музее – между собой его называют «Кали-Вязали», – я сразу проникаюсь к нему симпатией, поскольку музей почти такой же причудливый, как магазин Пенумбры. Один большой зал в здании бывшей сельской школы, с яркими стендами и детскими столами для мастер-классов. У двери стоит арсенал – широкое ведро с вязальными спицами: толстые, тонкие, из яркого пластика, деревянные с антропоморфными резными узорами. В зале сильно пахнет шерстью.
– Много у вас посетителей? – интересуюсь я, рассматривая деревянные спицы; они похожи на тоненькие тотемные столбы.
– Да, очень, – отвечает Табита, приподнимая очки. – В основном школьники. Как раз сейчас к нам едет экскурсионный автобус, так что давай к делу.
Табита сидит за стойкой регистрации с табличкой: «Бесплатный вход при пожертвовании на пряжу». Я достаю чек Нила из кармана и разглаживаю его на столе. Табита забирает чек с улыбкой.
– Доводилось таким пользоваться?
Она нажимает кнопку на голубом компьютерном терминале. Он издает звонкий писк.
– Ни разу, – отвечаю я. – Только позавчера узнал, что они существуют.
Табита смотрит в окно, я за ней: на крошечную стоянку при музее въезжает школьный автобус.
– Ну да, – говорит она, – существуют. Разберешься. Только не отдавай наши экспонаты другим музеям.
Кивнув, я усаживаюсь на место Табиты. А она принимается сновать по музею, поправляя стулья и протирая пластиковые столы дезинфицирующими салфетками. Стол инвентаризации для меня накрыт.
Как рассказал мне Оливер, это гигантская база данных, в которой числятся все артефакты всех музеев, где бы они ни находились. Их внедрили около середины двадцатого века. Раньше в них использовались перфокарты, которые передавали в другие музеи, копировали и складывали в каталоги. В мире, где артефакты постоянно путешествуют – с минус третьего этажа музея в выставочный зал, в другой музей (в Бостоне или Бельгии), – без такой системы не обойтись.
Столы инвентаризации есть во всех музеях мира, от скромнейшего частного исторического музейчика в небольшом городке до роскошной национальной коллекции. И везде идентичные мониторы. Блумберг-терминал с предметами старины. Когда кто-то находит или приобретает артефакт, данные обновляются в этой музеологической матрице. Если предмет продается или сгорает дотла, запись прекращается. Но пока в какой-нибудь коллекции где-нибудь в мире хранится хоть клочок холста или осколок камня, он остается на учете.
