Московское предание связывает это выражение с именем Филиппа Колычева (1507–1569) – митрополита московского и всея Руси. Филипп (до принятия монашества Федор Степанович) происходил из знатного боярского рода Колычевых, в тридцать лет ушел в Соловецкий монастырь, прошел суровое послушничество, впоследствии стал игуменом этого монастыря. По всей Руси Филипп пользовался славой праведника. В 1566 году Иван Грозный решил поставить его московским митрополитом: ему нужно было, чтобы это место занимал известный, почитаемый в народе человек, который своим авторитетом освящал бы его политику. Но Филипп сказал царю: “Повинуюсь твоей воле, но умири мою совесть: да не будет опричнины! Всякое царство разделенное запустеет, по слову Господа, не могу благословлять тебя, видя скорбь отечества”. Иван Грозный был разгневан, но затем “гнев свой отложил” и поставил новые условия: он будет выслушивать советы митрополита по государственным делам, но чтобы тот “в опричнину и в царский домовой обиход не вступался”. Филипп принял митрополитство.
На несколько месяцев казни и бесчинства опричников в Москве прекратились, затем все снова пошло по-прежнему.
Филипп в беседах наедине с царем пытался остановить беззакония, ходатайствовал за опальных, царь стал избегать встреч с митрополитом.
Тогда Филипп во время службы в соборе при народе обратился к Ивану Грозному:
– Государь, убойся суда Божия: мы здесь приносим жертву бескровную Богу, а за алтарем льется невинная кровь христианская. Сколько невинных страдальцев! Ты высок на троне: но также человек.
Царь в гневе закричал на него:
– Филипп, ужели думаешь переменить волю нашу? Не лучше ли быть тебе однех с нами мыслей?
– Где же моя вера, если я буду молчать? – ответил Филипп.
Царь велел произвести следствие о злых умыслах митрополита на царя, под пытками монахи Соловецкого монастыря дали клеветнические показания на своего бывшего игумена, после этого Филипп во время службы в Успенском соборе был схвачен опричниками и посажен в тюрьму. Царь казнил нескольких родственников митрополита, голову одного из казненных Филиппу принесли в темницу. Затем опальный митрополит был водворен в тюрьму дальнего монастыря, а год спустя Иван Грозный послал туда Малюту Скуратова, и царский опричник собственноручно задушил Филиппа.
Предание рассказывает, что, еще будучи митрополитом, Филипп обращался к царю с письменными увещаниями – грамотами, но Иван Грозный насмехался над ними и с презрением называл “Филькиными грамотами”»[69].
Фома – один из учеников Христа, который никак не мог поверить в его Воскресение. В Евангелии от Иоанна читаем: «Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим».
Русский писатель-этнограф С.В. Максимов в своей книге «Крылатые слова» об этом выражении и его истории пишет следующее:
«В России слово “халдей” сделалось всенародно известным и ненавистным и обратилось в крепкоругательное, вероятно от того обычая, личным свидетелем которого был иностранец Олеарий (Адам, голштинец, известный ученый), имевший случай два раз посетить Московию. Он записал, между прочим, такой странный обычай: за восемь дней до Рождества Христова и до Крещенья по улицам бегали люди и подпаливали прохожим бороды тем особенным огнем, который получается от вспыльчивого корешка травы плавуна (Lycopodium). Особенно нападали они на крестьян, приезжавших в Москву в торговые дни. Впрочем, кто хотел, мог за копейку откупиться от подобного ущерба и великой обиды. “Их зовут халдеями (пишет Олеарий), потому что они изображают тех служителей царя Навуходоносора, которые разжигали печь вавилонскую для трех еврейских отроков. В Крещенье их окунали в прорубь и таким образом очищали их от халдейства (и осквернения себя масками и костюмами)”. В пояснение известия Олеария следует заметить, что это, очевидно, были добровольцы, а не те певчие, которые в это же самое время принимали участие в церковном чине, называвшемся “Печным действом”, происходившим… (за неделю или две до Рождества) в Москве – в Успенском соборе, в Новгороде – у Софии.
“Халды-балды и халды-балды”, как пустословие и одновременно праздношатательство, с наибольшею охотою относит наш народ и посейчас к тому бродячему племени, которое старается прославить себя и тем и другим (ворожбой и брехней) и которое явилось к нам из той же южной Азии и живет под именем цыган. Еще при патриархах халдеями назывались потерянные и бесшабашные люди, которые потешали толпу и в святочное время надевали хари, не считая позором для себя бесовские действия. Их, как сказано уже, по окончании святок всякий год крестили в Иордани, как вновь вступающих в число православных…»
