Об истории этого выражения знаменитый русский лексикограф и писатель-этнограф В.С. Максимов в своей книге «Крылатые слова» (статья «Сыр-бор загорелся») пишет так:
«Говорят это, когда неожиданно, снегом на голову, нагрянула великая неизживная беда, либо поднялся шум из пустого. Обе крайности сведены все на тот же сухой сосновый лес, так называемый красный – строевой, величественный в непочатом виде, который докучлив северянину по своему изобилию, но драгоценен по разнообразию приносимой пользы. Нет для великоросса более сокрушительной беды, как если когда займется пожаром этот сырой бор, и помрачится солнце, и потонет в непроглядном дыму вся эта поднебесная красота. Где эти горные кряжи, как добрый конь гривой, покрытые зеленой щетиной сосен, стоявших стройными рядами, как сказочные богатыри, и где эти зеленые долины между гор, пересеченные такими же веселыми оврагами? Среди них, как стадо пугливых овец, стояли белые кудрявые березы. В полугоре без ветра шумела осиновая роща, а за ней в голубой дали опять подымалась щетина дальних боров там за рекою, которая сверкала широким изгибистым коленом, как зеркало. По ребру ближней горы цеплялась узенькая дорога, и ее пересекал, весело журча, говорливый ручей. Все теперь поглощено огнем, и он ничего не пощадит. Вот уже затрещало и занялось и то место, которое “заповедали”: звали священника с образами и хоругвями, пели всем миром “Слава в вышних богу” и обходили кругом и никто не смел въезжать в тот лес с топором.
Огонь теперь и заповедное пожрет, все переменит – старые виды велит забывать и закажет привыкать к новым. Теперь остается одно: прислушиваться и ужасаться – ужасаться тому шуму и треску, который разводит пожар и в сухоподстоях и в молодняке. Кто бывал свидетелем лесных ураганов в огненном море, производимом большими пожарами, тот во всю жизнь о том не забудет (мне уже пришлось один раз вспомянуть, как самовидцу, и посильно описать). Кому посчастливило не быть свидетелем подобных ужасов народного бедствия, тот в “Лесах” Мельникова найдет довольно близкие правде картины. Кто же пожелает проникнуть глубже в этот вопрос и очевиднее понять и ужасы картины и ужасы последствий опустошения, тот найдет их в бесхитростном, прямодушном и умно написанном сочинении “Очерки Заволжской части Макарьевского уезда”. Здесь и автор “В лесах” принужден был искать неподдельно живых и свежих красок. Следует, в заключение этой заметки, посетовать на злоупотребление, допускаемое в разговорной речи, позволяющей себе уподоблять людской пустяковский шум тому могучему и устрашающему, который подымает лесной богатырь, когда снимется с ним бороться другой такой же силач».
В старину, по сообщению Е. Грушко и Ю. Медведева («Современные крылатые слова и выражения») при перевозке муки, соли, зерна и других сыпучих товаров пользовались рогожными кулями, под которые на всякий случай подстилали рогожи. Если куль прорывался, его содержимое попадало на рогожу, которая тоже не обладала большой прочностью.
Выражение, которое было хорошо известно еще в античные времена.
Так, древнегреческий писатель-сатирик Лукиан, написавший «Похвалу мухе», закончил ее так: «Но я прерываю мое слово, хотя многое еще мог бы сказать, чтобы не подумал кто-нибудь, что, по пословице, делаю из мухи слона». Как видим, и до Лукиана эта пословица была в большом ходу и хорошо известна[24].
Слова древнеримского поэта-философа Лукреция из его труда «О природе вещей». А саму мысль Лукреций позаимствовал у древних авторов (Эпикура, Мелисса, Эмпедокла), говоривших, что «из несуществующего не может получиться ничего».
Первоначально речь шла о товаре, который поступал в продажу прямо от производителя.
Буквальный перевод с французского:
Как сообщают Е. Грушко и Ю. Медведев в своей книге «Современные крылатые слова и выражения», «у многих народов существовал древний колдовской ритуал: когда умирал знахарь или колдун, его ученик должен был наклониться к его лицу и принять последний вздох умирающего. Считалось, что при этом вещая душа колдуна переходила к другому человеку».
