– Анна, мы этого мальчика совсем не знаем, – произносит мама так, будто это снимает все вопросы. – Миссис Андерсон сообщила мне, что в прошлом году его выгнали из «Энфилда». Это правда?
Если я закачу глаза, мама даже в полутьме увидит, но до чего хочется!
– Мам, его не выгнали. Миссис Андерсон, как всегда, все преувеличивает. Такое бывает, когда у тебя дочка – кладезь талантов и хочет везде успеть. Вот мама Лорен со скуки и начинает выдумывать разное про других ребят, лишь бы скоротать время. Если из школы выгоняют, то на следующий год не принимают обратно. Так что это все чушь.
Мама ерзает на краешке кровати.
– Анна, миссис Андерсон говорит правду. И, с ее слов, именно этот Райан виноват в том, что погибло новое Мемориальное дерево.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но мама опережает меня:
– «Почему» тут неважно. Разве ты не хочешь, чтобы Лорен тебе помогла? О! Или Уильям? Сама знаешь, он с радостью поможет.
Тут уж я прячу лицо в подушку, чтобы все-таки закатить глаза незаметно для мамы. Иначе у меня веко задергается.
Мамы, моя и Уильяма, еще с давних времен хотят, чтобы мы с ним встречались. Началось все еще тогда, когда они обе вызвались напечь кексов для праздника с танцами в начальной школе и обнаружили, что совершенно случайно нарядили своих отпрысков очень похоже.
История такая древняя, что, возможно, записана на пергаменте одной из ведьм, которых сожгли пуритане на заре освоения Америки: «Ибо в первый день октября оба чада были в голубых банданах, Анне Джеймс и Уиллу Джеймсу судьбой предначертана вечная любовь. Так изрекли их матери».
Мы с Уиллом сто раз твердили мамам, что мальчик и девочка не будут встречаться, если у них одинаковая фамилия. Шанс, что мы с Уиллом родня, равен нулю: он урожденный Уилл Томас, а Джеймсом его записали в начальной школе, когда Уилла усыновил отчим. И все равно однофамильцам встречаться как-то… странновато, в чем мы с ним согласились.
На самом деле из общего у нас с Уиллом только фамилия и твердая убежденность: мы друзья, и не более того.
Мама на эту тему скорее шутит, и я понимаю почему. Нет, правда понимаю. Уильям – мечта любой мамы, идеальный первый бойфренд для дочери. Симпатичный, неглупый, талантливый гитарист, играет в церковном ансамбле, звезда бейсбольной команды.
Если бы печатали рекламные листовки «Бойфренд, которого рекомендуют родители», ну вот как в рекламе отелей и прочего, то фото Уильяма Джеймса непременно оказалось бы на такой листовке – в анфас, и в профиль, и, может, даже с нимбом вокруг головы.
– Мам, послушай, я не буду просить Уильяма мне помочь, ладно? Он даже не в составе оркестра. И я не собираюсь встречаться с Уэстоном. Он просто поможет мне разучить дуэт.
Мама, похоже, собирается возразить, и я торопливо продолжаю:
– Мне обязательно надо сыграть дуэт как следует, иначе партию отдадут Райланду, а я правда очень-очень хочу доказать, что справлюсь, понимаешь?
Мама молчит, и молчит она так долго, что я пугаюсь: а вдруг она каким-то образом поняла, как слова застревали у меня в горле, когда я сказала, что буду с Райаном просто репетировать, а не встречаться? Вообще считается ли такое враньем, если сама не знаешь правду?
Наконец мама со вздохом произносит:
– Поговорю об этом с папой. Я тебе верю, Анна. Просто хочу, чтобы ты была осторожна. Договорились?
Я притворно зеваю во весь рот, наклоняюсь к маме и обнимаю ее.
– Я всегда осторожна, – отвечаю я. – Такова моя суперспособность!
Теперь глаза возводит к потолку уже мама. Несправедливо! Родителям, значит, можно, у них, значит, смешно, а стоит мне многозначительно поднять глаза, так сразу влетает за дерзость.
– Скажи это желтой полоске на своем переднем бампере, – напоминает мама.
– Я думала, что впереди еще есть место! И хотела купить мороженое! Почему в Fixin' Burger обязательно нужно ставить ярко-желтые столбики между парковочными местами, если их всего лишь три? Это загадка, достойная документального фильма-расследования!
Мама крепко обнимает меня и целует в щеку, а потом мягко толкает обратно на подушки.
– Детка, такую документалку никто не будет смотреть. Даже наш папа.
– Он высидел целую псевдодокументалку про морские огурцы, а она шла два часа. Два часа, мам!
Мама уже на пороге – закрывает дверь.
– А что тебя удивляет? Ты же знаешь, папа пойдет на что угодно, лишь бы отлынивать от стрижки газона. – Она смеется. – Спокойной ночи, Анна. Я тебя очень-очень-очень люблю.
– А я тебя еще больше очень-очень, – отвечаю я, и мама выходит.
Может, Уэстону и не попасть на листовку «Бойфренд, которого рекомендуют родители», но всю ночь, засыпая и просыпаясь, я думаю о нем.
Недосып, пересчет звездочек на потолке, перебирание воспоминаний, выброшенных прибоем памяти, – от всего этого я еще хуже справляюсь с заданием на уроке у миссис Иташики, когда наступает четверг.
– Ты снова прикусываешь трость, Анна. Опусти челюсть. Ниже. Еще ниже, Анна!
Из уголка рта у меня вырывается воздух, и саксофон сердито пищит.
Миссис Иташики вздрагивает.