– Ты не сосредоточена, – объясняет она. – А когда ты не сосредоточена на своем амбушюре, то сжимаешь челюсти.
В животе у меня урчит: он недоволен протеиновым батончиком, который я заточила по дороге от шкафчика в оркестровый зал. По четвергам ланч теперь приносится в жертву ради оркестра, так как из-за частных получасовых уроков я практически никогда не успеваю нормально поесть.
– Нужно, чтобы у тебя был добротный, полный звук, – наставляет миссис Иташики, постукивая карандашом по нотам дуэта. – Иначе мелофон полностью перекроет тебя своей громкостью. Твоя задача – закруглить нижние ноты, но ты не сумеешь это сделать, если звук у тебя будет такой слабый.
Я тру ладонями лицо, и несколько секунд саксофон висит на шейном ремне, а я пытаюсь вспомнить, с какого перепуга мне когда-то показалось, будто поступить в оркестр – хорошая идея.
– И с такта ты тоже сбиваешься. Здесь четвертная пауза, а у тебя от силы восьмая.
– Я буду ориентироваться на партнера, – говорю я. – Он не сбивается. Он классно играет.
На лице у миссис Иташики появляется неодобрительное выражение.
– Ты должна суметь сыграть дуэт так, как если бы играла одна, – говорит она. – Должна научиться обыгрывать паузы.
Она заставляет меня сыграть весь дуэт от и до еще раз, обводит розовым маркером и без того уже обведенный знак хроматизма, который я сегодня пропустила дважды, – «Там до-диез, Анна!» – и уносится в следующую школу, к следующим жертвам-духовикам.
Едва за ней хлопает дверь, как в виски мне ввинчивается головная боль. У меня нет сил даже убрать саксофон в футляр. Даже не представляю, как отсидеть остальные уроки. Океан в моей голове сердито ревет, волны отбрасывают на берег тени, и эти тени выползают из моего сознания наружу и взбираются по стенам репетиционного класса.
Да и пусть. Сейчас мне не хочется загонять их обратно.
Тени приходят, только когда я одна. Когда рядом кто-то есть – не осмеливаются соваться. Вот что у меня точно есть: уверенность, что никто не должен обо мне беспокоиться. Анна Джеймс – воплощение бодрости, доброты и оптимизма. Никаких теней.
А если тени и есть, Анна запирает их в дневнике, откуда им не выбраться.
Тени всегда шепчут примерно об одном и том же – о моем страхе, что я не становлюсь лучше, или что бегу со всех ног, не разбирая дороги, неведомо куда, или что я для всех сплошное разочарование.
Вот бы быть из тех, для кого неопределенность – волнующая штука, приключение. Вот бы внутри я была такой же улыбчивой и безоблачной, как снаружи, вот бы в сердце у меня не бушевал океан.
Но нет. Так получается не всегда.
Я решаю, что остаток большой перемены лучше всего колотить футляром от саксофона в стенку – бум-бум – в такт ударам волн у меня в голове.
Когда дверь распахивается, я замираю от неожиданности. Может, у меня галлюцинации? Или нет? Уэстон опускается передо мной на корточки – ну и длинные же у него ноги! – и заглядывает мне в глаза.
– Ты чего?
Ни тени пиратской улыбки. Уэстон Райан – сама серьезность и встревоженность, светлые брови нахмурены, уголки рта опущены, а глаза голубее неба.
С той вечерней репетиции во вторник мы не разговаривали. Главным образом потому, что мистеру Бранту вздумалось срочно отрепетировать к завтрашнему матчу мелодию, которую оркестр играет с трибун, а это означало, что по крайней мере два утра мы проведем не на стадионе в построении, а в музыкальном зале, – но не разговаривали мы не только поэтому.
Я избегала Уэстона: слишком устала за первую неделю – от учебы, репетиций, нервотрепки с дуэтом и мне было не до того, чтобы разбираться в тех чувствах, которые вспыхивали в душе, едва он появлялся рядом. Вчера Уэстон попытался заговорить со мной – после репетиции я издалека увидела, как он направился в мою сторону, но я ретировалась как полная трусиха. Вымотанная трусиха. Прикинулась, что мне срочно надо в туалет, – лишь бы не разговаривать с ним, лишь бы не выслушивать еще раз, что дружить мы не можем.
Сейчас сажусь прямее.
– Все хорошо, – отвечаю я Уэстону и, поскольку он, как и все на свете, считает, будто я всегда сияю улыбкой, добавляю: – Просто тут заморочки с футляром. – И отчаянно гоню тени вон из репетиционной.
Уэстон склоняет голову набок:
– Разве тебе сейчас не пора на ланч?
– У меня новое расписание с миссис Иташики, – я старательно говорю бодрым звонким голосом. – Все «окошки» во время уроков по музыке разобрали, и, когда я спохватилась, ни одного свободного уже не было. Миссис Иташики делает мне одолжение и занимается со мной перед тем, как ехать на уроки в «Блум».
Уэстон при упоминании «Блума» и бровью не повел, но подался вперед, медленно, осторожно, словно я бабочка, которую легко спугнуть.
– Можно? – он показывает на мой саксофон.
Я киваю, и моя притворная улыбка гаснет. Видит ли он тени, которые снова пытаются расползтись по стенам?