Уэстон легонько, почти неощутимо касается моего живота и отстегивает саксофон с ремешка на шее. Я наблюдаю, как он умело развинчивает лигатуру, аккуратно снимает трость и кладет в чехол, потом развинчивает корпус и эску и каждую часть укладывает в отведенное ей гнездо внутри футляра. Его движения полны благоговения, словно он прикасается к святыне или играет на фортепиано.
Он запирает футляр, и замочки радостно щелкают. «Он мне нравится больше тебя», – шепчет предатель-саксофон, и я знаю: инструмент помнит, сколько раз я швыряла мундштук на пробковое ложе, не потрудившись сначала смазать его.
«Знаю, – мысленно отвечаю я. – Ты прав».
Уложив саксофон, Уэстон выпрямляется, а потом присаживается на банкетку перед фортепиано, где во время урока сидела миссис Иташики. Но, поскольку Уэстон куда выше нее, он задевает своими коленками мои. И, несмотря на мигрень, в крови у меня вспыхивают мириады искорок.
Впервые молчание нарушает он, а не я:
– О чем думаешь?
Я опускаю взгляд и рассматриваю его небрежно завязанные черные кеды – «вэнсы». Они похожи на нашу форменную обувь для выступлений. Терять мне нечего – отвечу начистоту.
– Я думаю, будет лучше, если я уступлю дуэт Райланду.
Уэстон то ли фыркает, то ли усмехается.
– Ты шутишь, – говорит он.
– В этом году конкурс штата. – Теперь я смотрю ему в глаза. – Не хочу испортить всем остальным выступление. Райланд разучит дуэт на отлично хоть к завтрашнему дню. А у меня уйдет не меньше двух недель, чтобы научиться играть нормально, и даже тогда не получится так хорошо, как у Райланда, если вообще получится.
Будь Уэстон кем-то еще, например одним из моих друзей, он бы обнял меня или, что вероятнее, хлопнул по колену и ласково, но твердо сказал, чтобы я не раскисала и взяла себя в руки.
Но он не Лорен, которая не выносит проявлений чувств, и не Энди, который всегда спешит и не умеет задерживаться на одном месте.
Он – Уэстон Райан. Тот, о ком шушукается вся школа. Тот, насчет кого меня предупреждала мама. Мальчик в кожаной куртке, который твердит, что друзьями нам не быть.
– Ты правда хочешь уступить дуэт Райланду? – спрашивает Уэстон. Я открываю было рот, но он опережает меня: – Только честно!
– Я не хочу уступать партию Райланду, – сознаюсь я. – Но и не уверена, что справлюсь.
Уэстон никогда не догадается, каких усилий мне стоила последняя фраза. Анна Джеймс не привыкла сдаваться.
– Справишься, – говорит Уэстон.
– Откуда ты знаешь?
Он молчит. Размышляет. Я прямо вижу, как он крутит в голове мысли, ворошит слова, подбирая нужные.
– Он построен как диалог, зов – ответ, – наконец говорит Уэстон. – Я про наш дуэт. Тебе известно, что это?
В голосе ни капли снисходительности, поэтому отвечаю:
– Ну, вроде да.
Уэстон делает глубокий вдох:
– В этом случае на протяжении всей пьесы наши секции по очереди играют видоизмененные варианты одной и той же мелодии, или мелодические фразы, которые заканчивают начатую другими мысль. Это все равно что подхватывать и заканчивать фразы друг друга.
– И?
– И, – с нажимом продолжает он, – наш с тобой дуэт – завершение этого всего. Обе мелодии переплетаются, чтобы разрешить вопросы, которые музыка задавала на протяжении пьесы.
– И какое отношение это имеет ко всему остальному? – спрашиваю я. – Мои вопросы прозвучат как крики умирающих гусей, а мои ответы – как кошачьи вопли. Из Райланда партнер будет куда лучше.
– Я не хочу, чтобы моим партнером был Райланд. Я согласился помочь тебе. А не ему.
– Вообще-то ты не согласился. – В голове теперь не стучит, но я чувствую недоверие и раздражение. – То есть пообещал, а потом взял и передумал.
– А после вторничной репетиции перепередумал обратно.
– Но почему? – не понимаю я. – Только не говори, что просто не хочешь играть с Райландом.
– Назови это любопытством, – говорит Уэстон.
– Только честно, – напоминаю я.
Я не дожимаю его по полной, но кто угодно увидел бы: он что-то скрывает. Мне интересно знать, что такого он боится сказать.
– Потому что я хочу убедиться, что все происходит неспроста, – отвечает Уэстон. – И… – Снова глубокий вдох, будто он собирается нырнуть и сомневается, вынырнет ли. – И потому что ты позвала, а я ответил.
Глупо, но тут я вспоминаю про маму и как слова застревали у меня в горле, когда я обещала ей не встречаться с Уэстоном. С кем-то другим мне легко было бы сдержать обещание, которое я без труда соблюдала шестнадцать лет, но с Уэстоном моя решимость слабеет.
Любопытство полыхает между нами как костер.
– Так, значит, ты мне поможешь? – спрашиваю я.
На этот раз Уэстон отвечает мгновенно:
– Да, помогу.
– Когда?
– Давай завтра? – предлагает он. – Перед уроками?
По пятницам у нас утренних репетиций нет, потому что накануне по четвергам мы допоздна играем на футбольных матчах. Какое облегчение, не придется ждать все выходные – и уже завтра я снова окажусь с ним в четырех стенах!
– Да, – соглашаюсь я.
Он достает из кармана мобильник, смотрит, который час:
– О, уже почти…
– Почти что?
На лице Уэстона возникает та самая пиратская улыбка.
– Я должен тебе пять минут.
Вообще не понимаю, о чем он, но говорю:
– Я буду на этом настаивать.