Когда появляется Анна, я как раз сижу за роялем. Но, поскольку в этот раз она не врывается с мольбой о помощи, то и игру не прерываю. Не могу удержаться и невольно добавляю кое-какие украшательства, каких нет в партитуре – октавные ходы для выразительности, мелизмы между пассажами. Я-то думал, Анна ничего не заметит, но, как только я заканчиваю фрагмент, она тихонько аплодирует и шепчет:
– Выпендрежник.
Футляр с саксофоном кладет на пол рядом с моим полурасстегнутым рюкзаком, из которого выглядывает незаконченная домашка по «Гамлету». Вынимает саксофон.
– Подожди, – говорю я, и она выпрямляется. Сегодня волосы у нее не собраны в хвост, как обычно, а распущены по плечам – шоколадный водопад с карамельными струйками так и растекается по белому форменному поло. На миг я зависаю и могу только смотреть на этот шелковистый поток и лелеять всякие преступные мысли о том, как бы запустить в него пальцы.
– Ты обещал, – начинает она, и в голосе у нее проскальзывает паника. – Сказал, что ты…
– Я и не отказываюсь от своих слов, – отвечаю я. Пожимаю плечами, и мое белое поло, все измятое, потому что год провалялось комком в дальнем углу шкафа, царапает шею. – Просто пока инструмент тебе не нужен.
Анна смотрит на меня с сомнением.
– Ты хочешь сказать, что мне не нужен мой саксофон, чтобы разучивать дуэт для саксофона и мелофона? Так?
Я сдвигаюсь на край банкетки перед роялем и надеюсь, что она воспримет это как молчаливое приглашение. Так и есть – садится рядом, и теперь я волнуюсь: а вдруг она таинственным образом почувствует, что под курткой у меня мурашки по коже бегают от ее близости?
– Я так плохо играю, что легче будет учить меня заново на другом инструменте?
Фыркаю в ответ.
– Честно? Закрадывалась у меня такая мысль.
Анна шутливо пихает меня в предплечье:
– Я отзываю наш договор об абсолютной честности!
Теперь все пламя, которое разливалось по телу, сосредоточилось там, где ее рука коснулась моей. Не обращать внимание на ожог ой как трудно, но я говорю:
– Просто думаю, что так лучше получится.
Достаю ноты, с которыми возился вчера вечером – над каждой строчкой коряво написал наши отдельные партии.
– Я размышлял о паузах в нашем дуэте, – начинаю я. – Подумал, должно помочь, если мы посмотрим на них на бумаге и послушаем их на фортепиано. Тогда ты сможешь для начала сосредоточиться на том, как ноты смыкаются друг с другом, а уже потом – на том, как они должны звучать.
Волнуюсь: а вдруг я несу чепуху, вдруг непонятно? Но Анна кивает и наклоняется вперед, и от этого движения ее нога прижимается к моей.
– Я и не осознавала, что тут, где у меня декрещендо, ты делаешь паузу, – показывает она на ноты.
Я киваю и быстро проигрываю фрагмент на фортепиано.
– Видишь, последнее затишье перед кодой?
– Ты ведь не заставишь меня проиграть свою партию на фортепиано, а?
– Это легко, – говорю я. – Просто играй первую ноту каждого из твоих двух пассажей. Остальные целые и половинные. Ты же знаешь, какие ноты на каких клавишах?
Она кивает. Я беру ту ее руку, которая ближе ко мне. У Анны на двух пальцах кольца – одно в виде розы, другое в виде крошечной рождественской елочки.
Трудно удержаться от вопроса:
– У тебя какие-то особые чувства к Рождеству?
– Ты о чем?
Я легонько касаюсь колечка:
– Кольцо, рождественские носки, то, что ты в сентябре решила смотреть рождественское кино.
– Тебе честно? – спрашивает Анна.
– Как договаривались.
Она начинает – медленно, колеблясь, и, хотя ее не назовешь робкой, никогда еще я не слышал, чтобы Анна говорила настолько тихо:
– Понимаешь, по-моему, в Рождество мир такой, каким должен быть. – Глубоко вздыхает. – Внутри меня как будто целый свой мир, и большую часть года он вообще не совпадает с миром внешним. Но на Рождество все иначе – тогда я чувствую, что все-таки вписываюсь в мир вокруг. – Она устремляет на меня взгляд, точно надеясь донести что-то своими выразительными глазами. – В Рождество все плохое уже не кажется таким плохим, а все хорошее становится еще лучше. Вот поэтому я и стараюсь носить Рождество с собой – ну, как могу. Чтобы мир стал ко мне… благосклоннее.
Наверное, я молчу слишком долго, потому что Анна спохватывается:
– Глупо, конечно. Прости. В следующий раз буду честной по-другому и скажу, что кольцо мне купил папа или что я очень-очень люблю снег, как-нибудь так.
Щеки у нее пунцовые.
– Ничего не глупо, – отвечаю я наконец, и сердце у меня колотится.
За окном раздается шум крыльев – это одинокая птица села отдохнуть, ведь она облетела весь мир в поисках себе подобной.
– Ничего не глупо, ты чего.
Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду, когда говорит про мир, который будет к ней благосклоннее. Но здорово удивлен: Анна, всегда такая разговорчивая, улыбчивая, оказывается, знает, каково это – чувствовать, до чего реальность сопротивляется твоим желаниям и мечтам.
Мы засмотрелись друг другу в глаза, и никто не хочет отводить взгляд, но все-таки это происходит, и я неохотно выпускаю ее руку и указываю на клавиатуру… освежая в памяти среднее до и втиснутое между второй и третьей черными клавишами ля.