– Готова? – спрашиваю и отчасти надеюсь – сейчас она скажет «нет», и мы продолжим разговор.
– Ага, – откликается она. – С чего начнем?
– С самого простого. Как на поле. Нам надо дышать в унисон.
А потом – на удивление легко – мы вдыхаем как один человек и начинаем играть, и наши руки легко и естественно перекрещиваются, летая над клавишами, а наша музыка сплетается в единое целое. Пока что она несовершенна, и помимо того, что играть приходится медленнее, чем указано в нотах, чтобы Анна могла отсчитывать клавиши, она еще и вступает во время паузы, а я случайно задеваю ее руку своей, и она фальшивит. Но мы все-таки доигрываем до конца весь дуэт, над которым я расписал наши партии, и сидим в ошеломленном молчании.
– Как красиво, – произносит Анна. – Звучит как Рождество.
– Похоже, – соглашаюсь я, не глядя на нее. Мне достаточно того, что я вижу, как наши руки лежат на коленях, совсем рядом.
– Может, и получится, – говорит она. – Может, я и сумею это сыграть.
– Сумеешь, – обещаю я. – Уж я постараюсь.
Чувствую, как она ерзает рядом со мной.
– Ты и правда особенный, недаром все это говорят, – шепчет Анна. – Я так рада.
Иногда мне кажется, что пожар внутри – он как тоска по дому. Когда я гашу у себя в комнате свет и в наушниках у меня звучит определенная музыка или когда солнечные лучи сверкают на поверхности озера, я тоскую по неведомому месту, где никогда не был.
Но об этом никому не расскажешь, даже всем Джонатанам и Рацио нашего мира, ведь они решат, что ты излишне драматизируешь или в тебе слишком много чего-то, чего они так боятся.
Поэтому я никому и не говорю, а лишь молча запоминаю и храню эти мгновения, пробуждающие во мне жажду того, чего я никогда не пробовал. И надеюсь, что в один прекрасный день сложу из них карту, а уж она приведет меня туда, где пожары в сердце обретут смысл, а любимые перестанут меняться, уходить и портиться.
Но сейчас, когда я ощущаю тепло, исходящее от Анны, мне кажется, что такая тоска – она необязательно по какому-то неведомому месту.
Может, она по какому-то человеку.
Может – по ней.
– Хочешь попробовать сыграть на саксофоне? – спрашиваю я.
Анна не поворачивает голову, не поднимает глаз от клавиатуры.
– Нет, – задумчиво говорит она. – Не сегодня.
– Ладно.
– Лучше ты мне сыграй что-нибудь, а?
Я мысленно отмахиваюсь от далекого звона тревожной сигнализации – той, что напоминает о разводе и несделанной домашке и о том, как мама Анны и остальные смотрят на меня, будто я не человек, а мебель, – и играю ей начало мелодии, которая зародилась у меня в голове, когда Анна впервые приключилась здесь, рядом, и с тех пор мелодия эта неотступно следовала за мной.
Музыка, которая гремит из динамиков в коридоре, почти что заглушает мелодию Анны у меня в голове – почти, но не совсем. Я чувствую, как басовые ноты «Eye of the Tiger» отдаются у меня в грудной клетке.
По пятницам все коридоры увешаны оранжево-белыми вымпелами, а уроки и перемены ужимают, чтобы втиснуть еженедельное собрание болельщиков. Оркестранты по пятницам приходят в одинаковых джинсах и поло, чирлидерши кружатся в своих форменных юбочках и сверкают белоснежными теннисными туфлями, а сами футболисты щеголяют в джерси, которые без подплечников на них смотрятся комично-мешковато.
Однажды в «Блуме» я попытался объяснить остальным мелофонистам идею еженедельных собраний болельщиков – повального безумия, которое охватывает школу Энфилда каждую пятницу и не отпускает до субботнего утра, когда у всех сонные глаза. Но эта пятничная смесь привычных ритуалов и искусственно накрученного ажиотажа! Как описать ее тем, кто никогда не слышал, как из школьных динамиков на переменах гремит «Another One Bites the Dust» группы Queen и как учителя перед началом урока скандируют энфилдские речовки семидесятых годов; тем, кто никогда не входил в спортзал, где для футболистов школьной команды уже расставлены ряды стульев перед трибунами, будто для почетных гостей.
Хотя домашку по «Гамлету» я успел сделать только наполовину и хотя мне не позволили сегодня надеть кожаную куртку поверх форменного поло, все равно я чувствую, как энергия кипит в стенах школы, и, когда вслед за Рацио прохожу на трибуну, отведенную в спортзале для оркестрантов, невольно расправляю плечи.
Рев музыки, галдеж и смех учеников всех возрастов, набившихся на деревянные трибуны, разноголосица настраиваемых инструментов – все это смешивается в громкую какофонию, но не настолько громкую, чтобы заглушить мелодию Анны.
Она тихонько звучит у меня в голове, где зародилась сегодня утром, – лучик света в пыльном чулане. С той минуты, когда я сыграл эту мелодию Анне во время нашего короткого урока, музыка зажила собственной жизнью. Может, надо ее записать? Может, если записать, Анна захочет ее послушать целиком?