Совсем скоро нам предстоит по-настоящему поработать над дуэтом, разучить трудоемкую и точную комбинацию, ноту за нотой, чтобы добиться слаженного звучания. Но как я мог отказать Анне, как мог изобразить строгого наставника, когда она попросила меня сыграть ей, когда ее волосы шелковистым потоком струились по спине?
Но вдруг ее рука прикасается к моему колену – Анна сидит на один ряд ниже – и мелодия заглушает весь школьный шум и гам.
Анна улыбается мне – мне! – а верный саксофон она задвинула себе за спину, вплотную к облупившейся спинке деревянного сиденья, которое просило перекраски еще до моего рождения.
– Привет, – говорит она.
– Привет, – отвечаю я.
Ремешок от саксофона запутался в воротнике ее форменного поло, и, если бы мы сейчас были наедине в репетиционной, а не на виду у всей школы, я поправил бы его у нее на шее. Но я просто смотрю на него и на каштановые прядки, выбившиеся из конского хвоста, в который она собрала волосы после нашего урока. Пряди вьются на воротнике, за ухом, на лбу – словно неугомонный плющ, который рвется на волю.
Анна все еще смотрит мне в лицо – глаза ее лучатся, губы изогнуты в дразнящей усмешке.
Может, она ждет, пока я что-то скажу, а не просто буду и дальше пялиться на ее волосы? Но она произносит:
– Повезло нам, а? Что мелофоны и саксофоны на матче сидят рядом и все такое?
– Ага, – отвечаю я. – Повезло.
– Разумеется, в строго репетиционных целях, – добавляет она.
Киваю:
– Ну конечно.
– Это чтобы ты не подумал, будто меня радуют твоя компания и твои нестандартные методы разучивания дуэтов.
Удержаться от улыбки не получается.
– О таком я и не мечтал.
– Вот и хорошо, – говорит она. Я-то надеялся, что разговор продолжится, но Анна поворачивается к Террансу и Саманте, и они начинают настраивать свои саксофоны.
Что ж, вот тебе и разочарование, хотя какая нелепица – скучать по ней, когда она тут, сидит на один ряд впереди меня.
Зато рядом со мной – какой отвратный контраст с Анной – располагается Дарин Леонард, и он уже сует свой длинный нос поближе и щурит маленькие глазки поверх мелофона.
– А нам разве не пора настраиваться? – интересуется он.
Самое ужасное в Дарине – да и в Энфилде в целом, если честно, – тут все прямо мастера по части одного паршивого умения, присущего южным штатам: когда человек ведет себя как полный говнюк, но на словах он вроде бы сама услужливость и доброта.
Учителя Дарина просто обожают. Домашку он всегда сдает вовремя, и, как будто этого мало, блистает безупречными манерами, и вечно сладко улыбается, но взрослые принимают эту улыбочку за чистую монету, а всех нас от нее блевать тянет. Даже мистер Брант, который обычно гораздо проницательнее среднестатистического взрослого, обожает Дарина и натурально выглядел виноватым перед ним, когда в летнем музыкальном лагере я отвоевал обратно место первого мелофона.
Технически первый мелофон у нас Рацио, и, когда начнется концертный сезон и его дирижерские таланты уже не понадобятся, он снова займет это место, но во время футбольного сезона первый мелофон во всех смыслах я.
И я вообще ни капли не кайфую от того, что Дарин, отодвинутый на место второго или в конечном итоге третьего мелофона, страшно бесится.
– Начнем настраиваться с оркестром через минутку, – говорю я. – Мы же всегда так делаем перед собранием болельщиков. Или тебе нужно дополнительное время?
Дарин улыбается и хлопает меня по плечу.
– Нет, я выясняю твое мнение, о Великий Вождь, – вылетает у него изо рта. – Если бы ты что-то пропустил, пока год гастролировал в Блуме, я бы тебе сообщил. Не переживай.
А глаза его говорят: «Я тебя ненавижу».
Тут очень вовремя появляется Рацио: он словно почувствовал, что еще секунда – и я спущу Дарина с лестницы. Рацио встает перед трибунами и поднимает руки:
– Начинаем разминку. Настраиваемся по ходу дела.
Настраиваться в спортзале – это цирк. Акустика тут хреновая, остальные ученики поднимают галдеж еще громче, перекрывая наши инструменты, и даже свою секцию расслышать невозможно, что уж говорить об оркестре целиком.
У мистера Бранта таких сложностей не бывает. Он расслышит любую фальшивую ноту через несколько кирпичных стен, и никакая хреновая акустика ему не помешает.
– Флейты, это еще что такое? – рявкает он рядом с Рацио. – Кто у вас там визжит так, что сейчас здание пополам развалится?
Лорен показывает на одну из девятиклассниц и жестом сигналит той – подкрути инструмент, подстрой звук, чтобы не фальшивить.
На один ряд ниже меня Анна подражает подруге, пытаясь добиться, чтобы Терранс загнал мундштук поглубже в пробку.
– Звук у тебя плоский, Терранс, – тихонько объясняет она, – не звонкий. Выдвигаешь вперед мундштук – так только хуже.
Вокруг меня приглушенно звучат переговоры в том же духе – руководители каждой секции и старшие лихорадочно, до изнеможения наставляют Неумех, чтобы добиться музыкальной симметрии, подводят к концертному фа, чтобы оно прозвучало как одна нота, а не три фальшивых вразнобой.