Получается неидеально: тромбоны у меня за спиной все еще звучат плоско как доска, но доводить до совершенства некогда, потому что тренерша группы поддержки уже машет мистеру Бранту, и пошло-поехало – мы исполняем школьный гимн, под который игроки футбольной команды входят в зал, а чирлидерши чертят своими огромными помпонами знакомый узор в воздухе.
Мне бы, конечно, впитывать пышное зрелище. В «Блуме» такого, пожалуй, недоставало – они там проводят собрания болельщиков, только если команда вышла на уровень чемпионата штата, а этого так и не случилось. Но даже когда чирлидерши выплясывают свой дурацкий танец, при полном параде, в тех же самых костюмах, что и каждую неделю, каждый год, и когда входит футбольный тренер в ковбойских сапогах и джинсах, и микрофон у него фонит, а он выкрикивает что-то там про любовь к игре и про отдачу, в груди у меня снова возникает знакомая пустота.
Все как-то не так. А почему – я не понимаю.
Нет, правда, что же изменилось? Спортзал все тот же, пятничные форменные поло те же, но перемена произошла во мне самом. Неужели мой пожар добрался даже сюда, куда мои родители редко являлись вдвоем, если вообще являлись?
Чуть ниже меня Анна вполглаза наблюдает за совместным выступлением танцоров и чирлидерш с помпонами – сидит, подавшись вперед, чтобы строить рожицы Лорен, которая выплясывает там, внизу, но, когда мистер Брант испепеляет Анну взглядом, та принимает сдержанный вид.
Удушье отпускает меня, и пожар отступает, потому что я вижу, как Анна улыбается. «Я смогу переписать этот год», – думаю я.
Этот год просто не может пойти по прежнему сценарию, и неважно, что случилось в Блуме или с моими родителями, – все переменится, потому что есть Анна, и ее смех, и непослушные прядки каштановых волос, которые путаются в воротнике, или ремешке, или где угодно.
К счастью, собрание болельщиков быстро заканчивается, и чувство неловкости отпускает меня. Мистер Брант отправляет нас в музыкальный зал за принадлежностями для матча.
– Переодевайтесь в дорожную униформу, – надрывается Рацио, сложив ладони рупором. – В шорты и дорожные футболки. Девятиклассники, это белые футболки с логотипом оркестра на нагрудном кармане и приличные школьные шорты. Без четверти четыре мы должны уже погрузить вещи в багажное отделение. Двери автобуса закроются без десяти четыре. Пошевеливаемся, народ!
Когда Анна снова теребит меня за колено, я прикидываюсь, будто вздрогнул от неожиданности, но именно что прикидываюсь. Я все время чувствую ее присутствие краешком сознания – в нем будто что-то гудит на низких частотах. Я не мог бы забыть, что она рядом, даже если бы очень постарался.
– Ты с кем сидишь в автобусе? – спрашивает она.
Резкий толчок, и я едва не лечу на пол: мимо проносится Дарин, и пихнул он меня явно с расчетом, а не случайно.
– Ой, извини, Уэс, – бросает он.
Терпеть не могу, когда он так меня называет, и ему это прекрасно известно.
– В автобусе? – как дурак переспрашиваю я.
Анна улыбается:
– В оркестровом автобусе. С кем ты сидишь?
Я уже собираюсь ответить, но тут она резко поворачивает голову влево. Я тоже услышал, как ее окликнули откуда-то с трибун.
– Тьфу, – шепчет она себе под нос. – Извини. Секундочку. Я быстро.
Перебирается через саксофоны, кларнеты, вприпрыжку спускается по ступенькам и торопливо идет туда, где тесно сгрудились ребята помладше.
Вижу знакомое лицо – Дженни, ее младшая сестра, я ее запомнил во вторник. Дженни трогает саксофон, Анна отдергивает его и мотает головой. Лицо у нее непривычно строгое, на меня она никогда так не смотрела, и прямо удивительно, как она, оказывается, умеет сердиться.
Сестры о чем-то бурно спорят, но недолго. Анна показывает через плечо на оркестр, на меня, и Дженни шмыгает в кучку подружек, явно присмиревшая.
Когда Анна возвращается ко мне, на лице у нее уже ни тени раздражения – оно открытое и улыбчивое.
– Извини, – говорит она. – Младшие. Липучки-приставучки.
– Не знаю, не пробовал, – отвечаю я.
– Радуйся, что тебя миновало, – со смехом откликается она, но я вижу, как внутри у нее все еще кипит раздражение. – Ну так что, будем попутчиками?
Интересно, догадывается ли она, что этого вопроса с рассадкой я боялся всю неделю. Оркестровый автобус – самостоятельная экосистема, многолюдная среда обитания особей, которые питаются всякими перекусами и сладостями, собранными мамочками музыкантов. Оркестровый автобус изменчив, но и постоянен, и каждую неделю он иной, и все-таки все оркестровые автобусы во всех школах в чем-то одинаковы.
Редкий случай – мы, оркестранты, собраны вместе в замкнутом пространстве и при этом от нас не требуется заниматься делом. Ни разучивать марши, ни играть музыку. Только мы, да потрескавшийся пластик сидений, да дорога впереди.
Почти у каждого в Энфилде есть свой постоянный сосед по автобусу, а если нет, то мы перекрикиваемся и договариваемся, кому с кем сидеть, пока грузим аппаратуру в багажное отделение.
Раньше я сидел с Рацио, но теперь он садится с Джонатаном. Не собираюсь выглядеть жалко и просить их разлучиться ради меня.