Крылья на двоих полностью

– Нам не обязательно садиться вместе, – произносит между тем Анна, и я вздрагиваю: она уже давно что-то говорит, а я начисто прослушал! – Я просто подумала…

– Нет, – поспешно перебиваю я. – То есть да. Да, мы обязательно сядем вместе.

– Ну что ты, я обойдусь, – начинает она, но я прерываю ее, мотая головой.

– Мы сидим вместе, Анна.

Черт, от отчаяния, наверное, получилось слишком сердито или требовательно, поэтому я игриво добавляю:

– Второй раз просить не буду.

– Ну ты и настырный, – улыбается она. – Ладно, пожалуй, сяду с тобой. Поскольку ты так мило попросил.

На этом наш разговор заканчивается, и Анну уносит поток белых поло, который перетекает в оркестровый зал.

Может, поэтому ощущение пустоты возвращается. Когда ты в оркестре, ты чем-то поглощен, в любое время суток тебя занимают какие-то задачи или по крайней мере другие оркестранты.

Вот и Анну тоже поглотило. Стоило ей отойти от меня, как ее окружила компания – Энди, Лорен, Крисси и Джейд. Ее приняли, ей рады, от нее ждут, что она вольется в единое целое, пусть даже на считаные минуты, за которые по длинному коридору мы выходим наружу.

Анна не сопротивляется. Вливается в целое.

Но она оборачивается, приподняв брови и склонив голову набок.

– Ты идешь? – вопрос обращен ко мне.

Остальные четверо болтовни не прерывают – оживленно обсуждают танцевальный номер группы поддержки: «А Эмма кого играла, героиню или злодейку?» – но поглядывают на меня ой как выжидательно, будто я всех задерживаю. Будто ждут. Меня.

– Да, – говорю я. – Иду.

И хотя мне страшно неловко и хотя я иду за ними в полном молчании, но ощущаю, что этот год точно должен стать другим. Лучше.

Я начала вести дневник в тот вечер, когда потеряла своего любимого плюшевого мишку. Я была уже слишком большой, чтобы переживать по-настоящему, но мне требовалось что-то предпринять. Рисовать я не умела. Снять кино под названием «Плюшевая история» – о мишке, который уже и на медведя-то не походил, – тоже не могла. Написать музыкальную пьесу – тоже.

Вместо этого я все записала. Воспоминания про Миш-Миша, все наши с ним приключения – с самой колыбели и до четвертого класса. Настоящего дневника у меня тогда не было, только чистая тетрадка на пружинке, оставшаяся с прошлого учебного года. Но вот так я начала писать. Начала с утраты. Начала, потому что потеряла того, кому открывала душу, и теперь сомневалась, а найду ли я еще кого-то – внимательного и понимающего, как Миш-Миш.

Я так увлеклась, отвечая на мамины сообщения, что и не заметила, как в оркестровый автобус вошел Уэстон.

Мне влетело от мамы за то, что на собрании болельщиков я шуганула Дженни, и это просто смешно, поскольку сестрица была в своем репертуаре и хотела повыпендриваться за мой счет перед подружками. Когда она стала хватать мой саксофон, я сказала ей, чтобы прекратила, но от мамы влетело мне.

Телефон пищит: пришел ответ в мамочкином стиле, совершенно предсказуемый:

На это я не отвечаю. Годы опыта научили меня, что на такое нормального ответа не подберешь. Лучше оставить все как есть и надеяться, что к вечернему матчу мама и Дженни все забудут.

Я-то забываю об этом в тот миг, когда пальцы Уэстона Райана легко касаются моей руки.

– Предложение еще в силе? – интересуется он.

Но почему он так неуверенно спрашивает? Ах да, я же устроилась посередине сиденья.

– А тебе мало места? – я показываю на несколько свободных сантиметров слева от себя. – Я думала, влезешь.

– Я приму все, что ты пожелаешь мне дать, – говорит он, и я отодвигаюсь к окну. Уэстон произнес это так искренне, так серьезно, что я уверена: мы уже говорим вовсе не о месте в автобусе.