Внутри у меня что-то сжимается от тона Уэстона, от того, что он – это он.
А когда он садится рядом, меня обдает жаром. Неужели автобус всегда бы таким тесным? Ощущение, будто Уэстон придвинулся гораздо ближе, чем когда мы сидели плечом к плечу за фортепиано, – сейчас он прижимается ко мне всем боком, плечом и ногой. Поскольку мы оба в шортах, то волоски на его голени щекочут мне ногу.
Такое чувство, будто нас тянет друг к другу все сильнее, будто кто-то невидимый выкручивает тумблер, и я не знаю, что с этим делать, не знаю, в какое мгновение близость зашкалит.
– Может, хочешь к окну? – спрашиваю я, почему-то хрипловато.
– Я хочу, чтобы тебе было хорошо и удобно.
– Мне нравится сидеть у окна, – говорю я, только под пристальным взглядом Уэстона почему-то получается шепот.
Он дарит мне свою пиратскую улыбку – медленную, сияющую:
– Вот и прекрасно.
Если он рассчитывал, что от его улыбки я расслаблюсь, то какое там! Наоборот, я еще острее чувствую, как у меня бешено колотится сердце. Стараюсь запомнить каждую секунду этой поездки, потому что вечером мне нужно будет обязательно записать все в дневник, секунду за секундой.
Когда я езжу в автобусе вместе с Лорен или Энди, у нас включается какой-то привычный ритм и сценарий. С Лорен мы обе ерзаем на сиденье, пока не устраиваемся так, чтобы она сидела слегка под углом, а я – поджав под себя ноги, как птичка – лапки. С Энди мы всегда спорим: кому сидеть у окна, чьи наушники мы оба разделим, чью музыку будем слушать в дороге, кому поручается ловить сэндвичи от родительского комитета в конце вечера, когда миссис Терранс встанет перед автобусом и начнет метать их в руки, как отставной бейсболист.
Но с Уэстоном еще нет никаких сценариев и ритуалов. Есть лишь ужасная неловкость и благоговейная новизна.
Мы изо всех сил стараемся разделить сиденье строго поровну, но у меня бедра пышнее и круглее и потому вторгаются на его территорию на десяток сантиметров.
– Извини, – бормочу я.
– За что?
– За то, что занимаю больше места.
– Мне извиниться за то, что занимаю меньше? – спрашивает он.
– Чего? Нет! Глупости говоришь.
– Ну вот и ты глупости говоришь, – ухмыляется Уэстон.
Комок в груди, который мешал мне дышать, рассыпается в пыль от его улыбки.
– Ты назвал меня глупой? – поддразниваю я.
– Ни в коем случае.
Я не знаю, что еще сказать, поэтому окидываю его взглядом – до чего близко он сидит! – и произношу:
– Привет.
Уэстон улыбается еще шире.
– Привет, – и добавляет: – Я рад, что предложил тебе сесть вместе.
– И я рада! – Я улыбаюсь. – Ну… а чем ты обычно занимаешься в автобусе?
Уэстон пожимает плечами:
– Музыку слушаю. Читаю.
– И в «Блуме» тоже так делал?
От этого вопроса он напрягается, и я это чувствую всем телом.
– В «Блуме» было… по-другому.
– Как? – спрашиваю я.
– Оранжевого было меньше.
Я закатываю глаза:
– А еще?
Но тут нас прерывает Мэдди Дэниелс – стоит и ждет в забитом проходе, постукивая по сиденью перед нами. Она такая малюсенькая, кажется, даже сузафон не поднимет, а при этом – первая туба и руки у нее худенькие, но мускулистые. Я по опыту помню, что, когда она дает пять, у меня потом ладонь горит.
– Вы чего теперь, встречаетесь или как? – интересуется она.
Тон вроде бы скучающий, но Уэстон отстраняется от нее и двигается ко мне, будто Мэдди его допрашивает. Я обнимаю его обеими руками, и мои ладони смыкаются у него на груди – надеюсь, что мы похожи на стереотипную сладкую парочку, как на карикатурах в соцсетях. Шутка.
– Еще лучше, у нас музыкальный дуэт, – отвечаю я притворно тоненьким голоском. Опускаю голову и прижимаюсь подбородком к волосам Уэстона. Только бы он подыграл!
Но он не подыгрывает.
Уэстон резко выпрямляется, как вспугнутый, еще более резко стряхивает мои руки и безо всякой улыбки сердито смотрит на Мэдди.
– А если и встречаемся, тебе какое дело?
– Уэстон! – шепчу я, на этот раз – чтобы успокоить его, а то он, судя по колючему голосу, весь ощетинился от гнева – или испуга? – Все в порядке.
– Нет, ничего не в порядке, – возражает он. Да, он напуган. – Какое ей дело? Это ее не касается.
– Просто человеку любопытно, – объясняю я. На нас уже начали оборачиваться, и щеки у меня горят. – Поддразнивает, и все.
Через несколько рядов от нас, впереди, оборачивается Рацио, и наши взгляды встречаются. Я старательно делаю круглые умоляющие глаза: «На помощь!»
Но Рацио не успевает ничего сказать – помощь приходит у нас из-за спины.
– Уэс, прими добрый совет: на твоем месте я бы с Анной не мутил, – с растяжечкой произносит Энди. – Если заболеешь, так сиделка из нее кошмарная. Принесет тебе отравленный супчик и не вылечит, а прикончит.
Звучит это так внезапно и дико, что мы с Уэстоном даже не сразу врубаемся.
– Че-го? – переспрашивает он.
Энди вальяжно откидывается на спинку сиденья, будто он возлежит в шезлонге на Карибах, сцепляет руки за головой и чуть не попадает локтем в лицо Оливии.
– В прошлом году, когда была эпидемия мононуклеоза, Анна притащила мне домой супчик, так в нем обнаружилось мыло!
– Не было там никакого мыла! – восклицаю я, подскочив. – Врушка!
– «Кремовый рассвет», по-моему, – усмехается Энди.