– Я тебе в последний раз говорю: если ты мыл руки и капнул мылом в мой суп, я тут ни при чем!
– Сама себя топишь, Джеймс, потому что руки я не мою никогда.
– Фу! – возмущается Оливия.
Энди заливается хохотом, но мы с ним давние друзья, и, когда наши взгляды встречаются, он многозначительно приподнимает брови. «Скажи спасибо: я отвлек внимание от твоего ершистого Призрака Рокера», – читается в этом взгляде. Хотя я стараюсь не смотреть в сторону Лорен, но краем глаза вижу ее лицо: она щурится и кривит губы в отвращении.
Мэдди находит свободное место, садится, в автобусе снова воцаряется привычный гул, но Уэстон не желает на меня смотреть и сосредоточенно вытягивает выбившуюся нитку из дорожной футболки.
– Вы не хотите поделиться своими мыслями с классом? – спрашиваю я.
– Да не особенно, – отвечает он.
С кем угодно шутки и подначки в конце концов рано или поздно срабатывают, даже если ответ приходится вынимать клещами. Но Уэстон – он не такой, как все. Поэтому я терпеливо молчу: чувствую, что, если продержусь подольше, он сам со мной заговорит.
Автобус уже пять минут как тронулся с места, и я почти потеряла надежду, когда Уэстон произносит:
– Извини.
– И ты меня извини. – Я сажусь так, что плечо упирается в стенку. – Ты из-за того, что я тебя обняла?
Он вздыхает:
– Нет. Из-за того, что каждый поголовно воображают, будто им надо знать обо мне абсолютно все.
– Это Энфилд. Тут все и так знают все. А если не знают, так скоро разузнают.
Уэстон молчит.
– Неохота клеить ярлыки на это… не знаю, как назвать, – наконец говорит едва слышно, хотя мы и сидим вплотную. – Если клеишь ярлык – значит, оно может потеряться.
Мне хочется ответить ему, что это глупо и дать чему-то название, подыскать слова – вовсе не значит, что это может потеряться. Но тут я вспоминаю о его родителях. Как я ни стараюсь, а мне не представить, каково это – когда твои родители расстались. И я даже не пытаюсь вообразить, какие раны наносит такая утрата.
Потому я не возражаю ему: «Ты ошибаешься» – и не рассуждаю, что мы-то с ним ни под какие ярлыки не подпадаем, и не спрашиваю, что он думает об этом. А задаю вопрос, который не дает мне покоя с самого вторника:
– Ты раньше уже с кем-нибудь встречался?
Уэстон на меня по-прежнему не смотрит, но отвечать все-таки отвечает:
– Да, а ты?
– Нет, – говорю я. – Никогда в жизни. Ну, если не считать Дэвида Шнайдера. Мы с ним встречались три дня, а потом на математике он мне передал записку, и в ней было что-то типа: «Ты для меня почти как сестра, у нас ничего не получится».
– Это не в счет, – соглашается Уэстон. – А почему больше ни с кем?
Моего взгляда он больше не избегает, и теперь я понимаю, почему персонажи кино и книг способны часами описывать цвет глаз. На свете нет ничего такого же оттенка голубого, как глаза Уэстона Райана, когда он смотрит на меня и ждет ответа. Нет такой голубизны ни на небе, ни во льдах, ни в водах. Пытаться рассказать о ней – все равно что описывать, как ветер флейтой посвистывает в ветвях. Получится близко, но все-таки не совсем точно. Как обидно.
Но все-таки вечером я попробую. Перед сном попытаюсь написать о его глазах так, чтобы получилось верно.
– Никто не пожелал? – почему-то мой ответ прозвучал с вопросительной интонацией.
Уэстон фыркает:
– Невозможно.
– Очень даже возможно, так оно и было, – с напускной беззаботностью отвечаю я. – «Давай останемся друзьями» – это изобрели как раз для меня. Жить во френдзоне не так уж плохо. Я постелила там симпатичные коврики, провела туда интернет. Все тридцать три удовольствия.
Энди наклоняется и барабанит в спинку нашего сиденья – и маленький пузырь тишины и ложной интимности, в котором мы было оказались, лопается.
– Музыкальная рулетка, Джеймс, – объявляет он. – Будешь крутить колесо?
– Я не играю, – отвечаю я. – Попроси Лорен.
– Она мне уже отказала. Ты наша единственная надежда, а то ведь первый в сезоне дорожный хоровой концерт так и не начнем.
– Просто включи «Богемскую рапсодию», если тебе хочется.
– Фи, какое клише, – стонет Энди, но включает песню, подняв плохонькую портативную колонку над головой, будто выиграл какой-то кубок. – И если это не подействует…
Я закатываю глаза и обращаюсь к Уэстону:
– Всегда действует.
Через какие-то три секунды весь автобус уже подпевает.
Когда играешь в школьном оркестре, то или из-за старательной учебы, или путем осмоса, но так или иначе узнаешь много всякой музыки и о музыке. После того, как сыграешь любую вещь для себя, она уже никогда не будет звучать как прежде. Песни, которые ты знал всю жизнь, внезапно расцветают во всей красе хитросплетениями басовых линий, голосовых партий – удивительно, как две разных нотных последовательности вдруг соединяются и порождают нечто совершенно новое. «Богемская рапсодия» в хоровом исполнении Энфилдского школьного оркестра получается очень громкой, но удивительно точной – никто не фальшивит и не сбивается с ритма, и мы пропеваем и гитарные, и фортепианные партии, и высокие сопрано слаженно голосят «Галилео-Галилео», и головами все мотают так, что хоть метроном по нам устанавливай.