Уэстон рядом со мной сидит что-то уж слишком прямо, и взгляд его мечется по автобусу, словно он не в состоянии подхватить мелодию.
Я толкаю его в бок.
– Давай же, – со смехом говорю я. – Перед этой песней никто не может устоять.
Он едва улыбается.
– Ты пой, – отвечает Уэстон. – А я буду твоей группой моральной поддержки.
Теперь взгляд его не прыгает по автобусу, а устремляется на меня. Я пою чуть громче, кривляюсь чуть сильнее – стараюсь увлечь его, чтобы и он запел.
– Ну весело же! – выкрикиваю я.
Он закатывает глаза, но потом, неохотно, со страдальческим, мученическим видом начинает подыгрывать на крошечном невидимом пианино, которое будто бы лежит у него на коленях.
Я ликующе хлопаю в ладоши – и весь автобус сразу обращает на нас внимание.
– На клавишах – Уэстон! – вопит Терранс позади нас.
Я жду, что сейчас Уэстон прервется, уронит руки и откинется на спинку сиденья. Но нет. Он играет напористее, свободнее, наклоняется над клавишами и на губах его – сдержанное подобие той пиратской улыбки, которую он приберегал для меня, – наверное, понимает, что сейчас половина автобуса в восхищении таращится на него.
– Никогда не видела, чтобы он так улыбался, – шепчет мне на ухо Оливия. – Он же… симпатичный?
А если Уэстон просто ждал, пока кто-нибудь предложит ему присоединиться к остальным?
И почему никто не предлагал?
Когда «Рапсодия» заканчивается и Энди запускает другую песню Queen, бледное лицо Уэстона кажется румянее от смеха и от пыла, с которым он играл.
– Ну вот видишь! – говорю я ему, заглушая притопывание, ритмичное хлопанье в ладоши, выкрики старшеклассников, которые дрессируют Неумех: «Ритм! Помедленнее!» – Видишь, как весело.
– Да, было весело, – соглашается Уэстон не без удивления в голосе, но хмурит брови. – Однако наш разговор еще не окончен.
Очень хочется прикинуться, будто я не понимаю, но не буду. Какая-то часть меня гадает и надеется, что все эти расспросы – прелюдия к приглашению на свидание.
А если Уэстон и правда позовет меня на свидание? Что тогда? Я прокручиваю в голове такой сценарий, вспоминаю, как мне влетело от мамы, и как Лорен с Энди в столовой внушали мне, что я чокнулась, если даже просто задумала разучивать с ним дуэт.
Скажу ли я «да»?
Автобус подскакивает на колдобине, и нас швыряет друг к другу. Очень сильно.
– А больше и рассказывать нечего, – говорю я, потирая плечо. – Нет, честно.
– Невозможно, – произносит Уэстон. А может, потому его все и избегают, что душа у него не нараспашку, душа – только у него в глазах. Он смотрит на меня так, что мысли путаются, и я спрашиваю себя: а как давно я с ним по-настоящему знакома? Всего четыре дня? И все? Вот что невозможно.
– Может, отчасти виноват сам Энфилд? – Я пожимаю плечами. – Но главным образом я сама. В любом случае не очень-то захочешь встречаться с человеком, о котором тебе известны мельчайшие подробности.
Когда круг узок, то все поневоле и знакомы слишком хорошо, а когда все так хорошо знакомы, то вроде уже и охоты встречаться ни с кем нет, поскольку – ну что ты еще узнаешь нового о другом?
Но я смотрю на Уэстона – сбой в системе, твердый, скрипучий, неподатливый зубчик в смазанной машине под названием Энфилд, и гадаю: ему-то все это каково?
О многом в нем я могу лишь строить догадки, и то ли из-за того, как солнце снижается за окном, то ли потому, что сейчас нас окутывает некое особое уединение среди оравы оркестрантов, вопящих песню Queen, но я решаюсь задать вопрос.
– Твоя семья… ты… Если не хочешь, можешь ничего не рассказывать.
Улыбка у него теплая, а на щеках все еще румянец после соло на клавишных.
– Ты меня можешь спрашивать о чем угодно.
– Твоя семья состоит только из тебя и родителей?
На слове «родители» в глазах у него что-то вспыхивает, но он прячет эту искру; берет мою руку, кладет себе на колени и принимается чертить пальцем у меня на ладони.
– На окраине Блума есть участок в несколько акров. Вот тут живут мои дядя и тетя, – рассказывает Уэстон, постукивая по подушечке моего большого пальца. – От них две минуты пути вот досюда, – постукивает по среднему пальцу, – где живут бабуля и дедуля.
– Совсем близко, – говорю я.
– А вот тут, – он прочерчивает пальцем линию к середине ладони, – живет папа. С крыльца видны дома остальной родни.
– Ух ты. Прямо настоящее маленькое поселение Райанов.
Он смеется, убирает руку.
– Мы говорим «ферма», но да. Еще до развода у папы там была большая мастерская, так что я часто проводил на ферме выходные. Ну и мои двоюродные обычно тоже приезжали, мы вместе и гуляли.
– А теперь?
Он мгновенно напрягается, и вся непринужденность из его голоса пропадает.
– Соглашения об опеке нет. Куда хочу, туда и еду. Иногда живу у папы, иногда у мамы.
Мне отчаянно хочется, чтобы он вышел обратно из скорлупы, расслабился, но еще сильнее хочется узнать больше. От этого противоречия мысли у меня путаются и я не в силах выдавить ни слова.
Уэстон вздыхает:
– Валяй дальше. Я же сказал: тебе можно спрашивать у меня что угодно.
– Нет, мне хватит.
– У тебя все на лице написано, – произносит он. – Просто спроси.
– Где живет твоя мама?