И тоже замираю. Уэстон отстегивает лямки на плечах и просовывает под них переплетенные шнуры эполет. Дыхание его греет мне щеку. Показалось или его пальцы задержались на моем плече? Надеюсь, не показалось.
– Ну вот, готово, – объявляет он, а когда я поворачиваюсь к нему, добавляет: – Сядешь рядом со мной на трибуне?
– Можно подумать, у тебя есть выбор.
– Есть, – отвечает Уэстон, – и у тебя тоже.
На матче мы всегда рассаживаемся в строгом порядке, тут без вариантов, но Уэстон словно предлагает выбор в чем-то ином. Будто это он переживает, что мне захочется избавиться от него.
– Если сумеешь меня найти, сяду рядом, – шучу я. – Я единственная буду в оранжевом.
Уэстон понижает голос:
– Я тебя найду. Позовешь – отвечу, помнишь?
– Урок номер один, – тихо говорю я.
На выходе из автобуса, уже на ступеньках, Уэстон на секундочку касается моей талии. Хотя, едва я ступаю на парковку, он убирает руку, я все равно продолжаю ощущать его прикосновение сквозь мундир.
Сегодня нам нужно сыграть лишь несколько композиций с трибун, поэтому в первой четверти мы то наблюдаем, как наша команда задает перцу противнику, то болтаем и дурачимся с соседями по трибуне, стоит мистеру Бранту отвернуться.
Мистер Брант ожидает, что я буду подавать хороший пример Террансу и Саманте. И что готовлю их себе на смену, и, когда закончу школу, они возглавят секцию.
Но то, что происходит сейчас, – это простая и веселая часть нашей оркестровой жизни: когда мы все набиваемся на тесные трибуны с аппаратурой, и ударными установками, и пюпитрами для флейтистов, которые толпятся вокруг нас.
В первой четверти я объясняю Террансу и Саманте:
– Будьте готовы заиграть, как только мистер Брант поднимет табличку с названием песни. И смотрите не попадитесь ему на глаза, если будете что-то жевать в униформе. – Получается невнятно, я как раз запихнула в рот пригоршню конфеток «Скиттлз». – А то вам влетит, и еще как.
Саманта смеется, а у Терранса еще резче обозначаются складки вокруг рта – у него всегда встревоженное выражение лица.
– А как мы поймем, когда начинается сам марш?
Я старательно напоминаю себе: ты тоже когда-то была новенькой, но трудно проявлять терпение, если Терранс задает глупые вопросы, как типичный Неумеха.
– Когда практически весь оркестр покинет трибуны, мы не пропустим? – Саманта с трудом скрывает раздражение. – Ну не бросят же нас тут.
– Вот именно, – киваю я. – Обещаю, этот момент вы не пропустите.
– А если на поле я забуду, как маршировать? А если забуду, где моя исходная позиция?
– Делай все, что можешь, – отвечаю я, а сама уже предчувствую, какой разнос устроит нам мистер Брант, если Терранс перепутает движения и зашагает не туда, как он неизменно делал на предыдущих репетициях.
Уэстон сидит прямо за мной, и колени его слегка упираются мне в спину. Интересно, а если я обопрусь ему на колени, что он сделает? Стряхнет меня? Но тут я вспоминаю касание его ладони на выходе из автобуса и вспыхиваю.
– Зря ты ешь, – замечает Уэстон.
Я, не оборачиваясь, торопливо заглатываю последние конфетки – контрабандой пронесла их в коробке для кивера. Поскольку киверы мы надеваем, только когда выходим на поле, то контрабанду в них прятать идеально.
– Не понимаю, о чем ты, – отвечаю я.
– Это вредно для инструмента, – настаивает он. – Мундштук будет липнуть к губам.
– Зеленую или красную?
– Что?
Я упорно не оборачиваюсь.
– Зеленую или красную?
Табита, тоже мелофон, подставляет мне ладонь, просунув руку между Дарином и Уэстоном.
– Красную, – шепчет она.
Я высыпаю ей в ладонь несколько конфеток.
– Вот не хочу, чтобы у меня клавиши липли к пальцам от сладкого, премного благодарен, – сообщает мне Уэстон и неодобрительно качает головой, осуждая Табиту. – И ты зря. У тебя и без того хватает сложностей с верхними нотами, а тут еще инструмент слушаться не будет.
Табита пропускает его наставления мимо ушей и старается прожевать конфетки, не двигая челюстью, чтобы не попасться.
– Нет так нет, – отвечаю я. – У меня остались только зеленые.
– Урок номер два, – произносит Уэстон. – Дуэт сыграть не получится, если у тебя инструмент испачкан какой-то сладкой хренью.
Я резко оборачиваюсь.
– Не говори так!
– Но это правда, – смеется Уэстон. – Скажу я или нет, а саксофон тебя подведет, если не прополощешь рот, прежде чем играть.
– Я не про музыку. Я про то, что надо выбирать выражения!
Уэстон стонет:
– И ты туда же.
– Туда же?
– Такая же, как Рацио, – объясняет Уэстон. – Он говорит, что ругаются те, кому не хватает воображения и знания родного языка.
– И я с ним согласна.
– И я согласен! – объявляет Рацио с усмешкой, возникая рядом с нами. Форменный плащ, который он носит как тамбурмажор, эффектно и героически развевается у него за спиной. – Но я согласен и с Уэстоном: отложите-ка вы эти конфеты, мисс Джеймс, пока мистер Б. вас не застукал.
– Да пожалуйста, – и я сую пустую обертку в коробку с кивером.
– Послушалась только потому, что уже все съела, – сообщает Уэстон.
– Ябеда! – с напускным гневом говорю я.