– Анна, не позволяй им тебя травить, – кричит Джонатан с трибуны повыше, где сидит секция баритонов. – Они просто злятся, потому что, когда мы были помладше, по глупости попались в концертной форме с бутылками газировки.
Вечер пятницы. Я на футбольном матче, где играет наша команда. Огни стадиона сияют так же ярко, как улыбки группы поддержки. На трибуны битком набились потные энфилдцы. Накрахмаленная униформа привычно покалывает мне кожу. Я была здесь уже сто раз.
Но теперь, когда вокруг шутливо препираются Рацио, Джонатан и Уэстон и когда спина моя еще помнит касание его руки, все кажется новым, непривычным и внутри у меня тоже сияет свет, да такой, что способен испепелить тени.
Мы загрузились в автобус всего десять минут назад, а голова у Анны начала сонно клониться к окну и веки опустились.
– Неплохо получилось для первого выступления в сезоне, – зевнув, говорит она. – По крайней мере, у моей секции.
– Неплохо, – соглашаюсь я. – И это означает, что на следующей неделе мы на утренних репах начнем вплотную работать над концертным номером для конкурса.
Я-то ожидаю, что сейчас она затараторит про наш дуэт и про расписание репетиций и свои тревоги, но Анна лишь бормочет что-то утвердительное, так и не открыв глаз. Мы еще не успели выехать с парковки, как дыхание у нее выровнялось и замедлилось.
Мне бы ее не трогать – пусть себе спит, привалившись к окну. Но, когда автобус второй раз подскакивает на колдобине, Анна ударяется головой о стекло, и я мягко привлекаю ее к себе – пусть дремлет у меня на плече.
– Помягче стекла, – шепчу я. – Ни к чему нам сотрясение мозга, когда я разучиваю с тобой дуэт.
Она бормочет что-то невнятное.
Когда Анна поудобнее прислоняется к моему плечу, обхватывая мою руку, у меня внутри словно загорается огонь. Она похожа на сонную коалу: зверушка, сделанная из сэндвичей, которыми нас накормил родительский комитет (Анна съела свои, а потом и мои тоже, когда я предложил), и еще из смеха, который пригрелся у меня на плече, и теперь я не знаю, восторгаться или паниковать.
Что почувствовал чешуегорлый мохо, когда услышал призыв себе подобного из магнитофона? Даже если в глубине души он понимал, что это лишь запись, а не другая птица, то, возможно, вспышка надежды стоила той боли, которая пронзила его позже. Может, даже если это не навсегда, даже если дальше дело не зайдет, мне довольно и того, что голова Анны лежит на моем плече.
Когда я был маленьким и папа катал меня на старой лодке, еще дедушкиной, он говаривал: «Не бросай якорь там, где не можешь плыть». Но достаточно разок взглянуть на склоненную голову Анны, достаточно одного сонного пожатия ее руки, и я чувствую, что бросаю якорь.
И плевать, если разобью свой корабль в щепки.
И плевать, если он останется тут навсегда.
Обычно я с нетерпением жду выходных: целых сорок восемь часов можно притворяться, будто школы не существует.
Но теперь нет школы – нет и Анны, а это невыносимо.
В субботу утром я пишу Рацио и Джонатану в нашем чате: «Как насчет поиграть в "Королевскую власть"?» – и, когда они не отвечают, с трудом вылезаю из постели и иду искать папу: выходные я провожу у него.
Папа курит на заднем крыльце.
– Ты вроде говорил, что бросил. – Я придвигаю садовое кресло и сажусь рядом.
Папа кивает на столик, заваленный табаком, папиросной бумагой и прочим.
– Перешел на самокрутки, – объясняет он. – Их труднее крутить, чем просто купить сигареты в магазине.
– Но ты все равно куришь.
Он не отвечает, лишь указывает сигаретой на шеренгу деревьев на заднем дворе трейлера.
– На этой неделе повесил новый домик. Видишь? И кое-кто из твоих любимых бурых воробьев уже свил там гнездо.
Не помню, чтобы говорил папе, как мне нравятся именно воробьи, но факт: нравятся. Я наблюдаю, как птицы влетают в домики и выпархивают наружу, деловито вьют гнезда и клюют жуков.
– Твоя мать просила, чтобы ты ей позвонил, – не сводя глаз с птиц, сообщает папа. – Прислала сообщение, пишет, набирала тебя вчера, а ты не ответил?
Не ответил я потому, что знал, какие слова услышу. Мама хочет встретиться и где-то со мной пообедать, а обед ей нужен как предлог сказать мне, чтобы я наконец упаковал остатки своего детства в коробки и перестал уже перебирать артефакты прошлого, у которого нет будущего.
– Позвоню, – обещаю я, и папа кивает, что-то буркнув.
Она теперь всегда «твоя мать». Не Диана, не Куколка, никаких больше ласковых прозвищ, эхом наполнявших мое детство.
Когда самокрутки у папы кончаются и, раздраженный, он уходит в дом на поиски никотиновой жвачки, я остаюсь на крыльце и звоню маме.
– Уэстон! Я звонила тебе вчера, – отрывисто и слегка приглушенно отвечает она – за рулем. Судя по тону, только что закончила какое-то совещание по громкой связи. У нее таких по выходным много, особенно после развода – нескончаемый поток поручений, которые она не успевает выполнить на неделе из-за разъездов, а между ними еще вклиниваются напряженные рабочие созвоны с «командой».
– Извини, – отвечаю я. – У нас начался футбольный сезон, помнишь? Я был на матче.