– Да, – откликается мама. – Но написать мне сообщение и дать знать, что у тебя все хорошо, – минутное дело.
Я ерзаю в кресле, прижимаю палец ноги к сучку в половице.
– Учту, – отвечаю я.
– Давай встретимся и пообедаем в закусочной, – произносит мама. Это не требование. – До смерти хочется приличного салата.
– Отлично.
– Ой, у меня тут Тодд звонит по другой линии. Все, отключаюсь. Встретимся в час?
– Договорились, – отвечаю я.
– Люблю, – говорит мама.
– И я тебя.
Папа так и не возвращается на крыльцо. Наверное, отвлекся, пока искал жвачку, или бросил поиски и включил телик.
Но мне нравится сидеть на крыльце и смотреть, как птицы перепархивают с дерева в домик, из домика в небо.
Один из воробьишек чем-то напоминает мне Анну: прыгает по земле, склевывает семечки, которые просыпались из кормушек. Он бойчее и настойчивее остальных.
Интересно, Анна любит птиц? Интересно, чешуегорлый мохо любил семечки?
Папа выглядывает из дома:
– Я – навестить бабушку. Хочешь со мной?
Я вспоминаю, как чертил треугольник фермы на ладони у Анны, думаю о трех домишках в поле, о трех тропинках между ними, которые протоптали поколения и поколения Райанов за долгие годы.
Мысли у меня путаются, необузданное пламя потрескивает внутри и грозится вот-вот вырваться наружу, так что я отказываюсь: «Спасибо, нет», и папа машет мне на прощанье.
До ланча я убиваю время, наигрывая на мелофоне: сначала гаммы, а потом, когда они наскучили, разучиваю свою партию для концертного номера. Когда добираюсь до нашего дуэта, в памяти мигом всплывает картинка – как Анна засыпает у меня на плече.
Минут пять я прикидываюсь, будто нет у меня никакого мобильника, потом сдаюсь и набираю сообщение Рацио: «Мне нужен номер Анны. Есть?»
На мой вопрос в чате насчет поиграть Рацио так и не ответил, но, как только на телефоне всплывает, что сообщение доставлено, раздается звонок и на экране появляется фото – Рацио дует в елочную игрушку-валторну, словно это настоящий инструмент.
– Она тебе все-таки нравится, – говорит он, как только я отвечаю на звонок. – Так я и знал. Что еще прелестнее, при мне ты по-прежнему упорно ругаешься, но я готов поставить все денежки из твоей штрафной банки, что при Анне ты ругаться не будешь.
– Заткнись, – прерываю его я. Знаю, что он прав, и немножко на него за это злюсь. – Есть у тебя ее телефон или нет?
– Малютка Уэстон взял и вырос. Я тобой горжусь.
Моя рука стискивает телефон.
– Извини, что спросил. – Я уже готов нажать отбой, но тут Рацио что-то невнятно бормочет. Подношу мобильный обратно к уху. – Что?
– Телефон есть. Пришлю.
– Мне для репетиций дуэта, – поспешно говорю я, но даже воробьишка, за которым я наблюдал, кажется, смотрит на меня недоверчиво.
– А не потому ли такая срочность, что она вчера вечером сладко спала у тебя на плече всю дорогу?
– Из необходимости, – возражаю я.
– Конечно, – отвечает Рацио. Пауза. – Ты ведь знаешь, что я за тебя рад?
Я пытаюсь по старой привычке дернуть себя за волосы, но, о черт, они все еще слишком короткие, поэтому тру глаза.
С Рацио можно честно, напоминаю я себе.
– Это… это важно.
Он не просит меня объяснить подробнее – ему и не надо.
– Знаю.
– А если я все продолбаю?
Рацио вздыхает:
– Не надо об этом думать. Серьезно. Пойми, если ты будешь поддаваться панике, а не получать удовольствие, то все закончится, не успев начаться.
Я киваю. Рацио моего кивка не видит, но чувствует. Думаю, Рацио вообще все всегда чувствует и знает.
– Чем бы оно ни было, оно и правда еще не началось, – я обвожу кончиком указательного пальца раструб мелофона, и холодный металл оставляет на коже едва заметную вмятинку, след ободка. – Но я уже… не знаю. Боюсь, что это кончится, что ли…
В трубке что-то тяжело грохается, и Рацио хмыкает:
– Извини. Помогаю папе разобрать барахло в гараже. Уэстон, ладно тебе так переживать. Просто пригласи девушку на свидание, и получится так получится. А нет – значит, не судьба. Ты там, наверное, закатил глаза, но это сущая правда. Ты так боишься окончания, что не решаешься начать.
Я и правда закатил глаза:
– Если бы мне требовался совет такого рода, я бы поехал в китайское кафе в Блуме и купил там жареного риса и это их хреново печенье с предсказанием.
Рацио придушенно фыркает от смеха:
– Ты собирался завязать с руганью, забыл? Все, мне надо бежать. Я должен разобрать эту половину гаража до вечернего занятия молодежной группы. Ты ведь придешь? Раздавать листовки детской программы?
На этот раз я глаза не закатываю. Если Рацио умудрится узнать, насколько мне плевать на листовки, он будет читать мне нравоучения, да и перед Господом я, наверное, потеряю сколько-то очков. На собраниях молодежной группы я бываю в лучшем случае изредка, – не прихожанин, а «захожанин», который выслушивает все те же десять заповедей и в худшем случае с трудом удерживается от множества вопросов. Но Рацио с Джонатаном так радуются, когда я появляюсь, и, кроме того, в городе по субботам и средам и заняться-то нечем, потому что все на собраниях: два раза в неделю практически каждый житель Энфилда – набожный паинька.