Крылья на двоих полностью

– Да, я приеду, – обещает мама и, помолчав, добавляет: – Приятно будет снова увидеть, как ты выступаешь в оранжево-белой форме, Уэстон.

Она встает из-за стола, а у меня в горле комок; когда мама наклоняется и целует меня в макушку, становится еще тяжелее.

Как только мама уходит в туалет, я вытаскиваю из кармана мобильник и, крутанув, пускаю его вертеться на столе – терзаю себя мыслью, что можно взять и позвонить Анне. Или, что хуже, не позвонить.

Мобильник крутится, я смотрю на него как завороженный, и не сразу замечаю, что к столу идет мама и на ходу говорит по телефону.

– Да, Тодд. Я же сказала – да! Пришлю на почту к понедельнику. Угу. Прежде чем сяду в самолет.

Долгая пауза. Мама извлекает из сумочки ручку, рисует на чистой салфетке какие-то каляки-маляки и придвигает мне. Пока она обсуждает дела с Тоддом – это ее партнер по текущему проекту, – я рассматриваю закорючку.

Наша с мамой старая игра – мама придумала ее, еще когда работала из дома, а я был маленьким. Она рисует несколько произвольных линий, а мне полагается дорисовать их, чтобы получилась осмысленная картинка.

Я пририсовываю под мамиными зигзагами фигурку – ручки, ножки, огуречик. Человечек ссутулился под молниями и дождем. Придвигаю салфетку к маме. Не поймешь, на чем она сосредоточена – на звонке или на моем рисунке.

– Я спрошу Патрис, – произносит она в телефон.

Берет ручку и что-то рисует на салфетке, но что – мне не видно, салфетку заслоняет тарелка из-под салата.

– Да. Да.

Мама перекладывает салфетку на середину стола, я тяну рисунок к себе. Теперь мой человечек уже не один: рядом с ним стоит второй и держит у них обоих над головами зонтик.

Будь мама иной, я бы поднял глаза и мы бы с ней многозначительно переглянулись. И никто во всей закусочной не понял бы, какой это важный момент, а мы бы телепатически сказали друг другу: да, многое изменилось, но мы остаемся прежними и защитим друг друга от бурь.

Но мама – это мама, а я – это я, – так что она смотрит в окно, потирает висок и говорит по телефону. А я беру ручку и пририсовываю еще молнии – теперь они бьют в самый зонтик, а у второй фигурки от рук летят искры: ее ударила молния.

Но маму такое продолжение истории веселит, и она громко смеется, а потом быстро прикрывает рот ладонью:

– Извини, Тодд. Конечно я смеюсь не над тобой.

Мы улыбаемся друг другу, я пририсовываю стрелку, которая указывает на фигуру, сраженную молнией, и подписываю: «Тодд».

Когда я наконец сажусь в свою машину, то, дождавшись, пока мамин «приус» уедет с парковки, набираю полную грудь воздуха и нажимаю на мобильнике «вызов».

Когда папа работал на нескольких работах, я его почти не видела. Он теперь появлялся проездом, мимолетно, нередко – ночью, устало улыбался, сыпал глупыми шутками, баловал меня и снова исчезал, растворяясь в таинственном взрослом мире.

Он частенько проскальзывал ко мне в комнату глубокой ночью с мягкой игрушкой под мышкой, чмокал меня в лоб и шептал:

– Плюшечка, я люблю тебя. Вот тебе новый дружок. Не говори маме.

Мягкие игрушки уже не помещались у меня на кровати. И каждая становилась любимой, пока папа не приносил новую.

Позже я спросила маму: а она знала, сколько раз папа прокрадывался ко мне с очередным подарком?

– Конечно, – ответила она. – Я же была с вами с утра до ночи. Ну неужели я бы не заметила, что ты носишь по дому игрушку, которую я никогда раньше не видела?

– Тогда почему папа просил не говорить тебе?

– Потому что общие секреты сближают, Анна, – объяснила мама. – К лучшему или к худшему.

Когда звонит мобильник, мы в магазине всей семьей.

Номер незнакомый, но код местный. Какая-то нелепая часть меня надеется, что это Уэстон, так что я потихоньку отхожу подальше от мамы, папы и Дженни, которые спорят, сколько хлеба нам купить.

– Алло? – говорю я.

Связь, похоже, ужасная. Слышен только треск.

– Алло? – повторяю я.

– Анна?