Так, ты помнишь, что знакома с этим парнем меньше недели? И до чего глупо – у тебя заколотилось сердце, потому что ты узнала его голос! Но уговаривать себя бесполезно. Я узнала бы этот голос где угодно, а мозг поспешно подсовывает мне картинки, как мы едем с Уэстоном в автобусе, – и при этом я отчаянно надеюсь: раз он мне звонит, значит, будут и новые воспоминания, новые картинки про нас с ним.
– Уэстон, – с улыбкой отвечаю я. – Так и подумала, что это ты.
– Откуда ты могла знать, что это я? Я раздобыл твой номер всего час назад.
– Сама не понимаю. – Я провожу пальцем по рядам коробочек с чаем. – Просто почувствовала.
Уэстон улыбается – это слышно по голосу:
– Придется поверить тебе на слово.
В конце прохода между стеллажами из-за угла выворачивает тележка, а катит ее папа. Он машет мне и показывает, что будет в соседнем ряду.
Одними губами отвечаю: «Я вас догоню».
Папа показывает мне «Молодчина!» и спешит за мамой, а та пререкается с Дженни не знаю уж о чем.
– Анна?
Его голос произносит мое имя, и в животе у меня что-то сжимается.
– Ой, прости. Я тут в магазине с родителями. – Пауза. – Спасибо, что вчера позаботился, а то мне бы окном последние мозги вытряхнуло.
Он смеется – свободным, грудным смехом.
– Не за что.
– Ну так… – начинаю я.
– А, да, – голос у него очаровательно дрожит. – Я тебе сам позвонил.
Точно.
Мимо проталкивается какая-то тетка и окидывает меня раздраженным взглядом, потому что я тыкала пальцем коробки с чаем на стеллаже, к которым она протягивает руку. Да пусть сюда явится хоть миллион сердитых покупателей, я все равно не выдержу и буду улыбаться в телефон, потому что Уэстон – всегда такой уравновешенный и собранный – с трудом подбирает слова.
– Ты позвонил мне – зачем? – спрашиваю я.
– Узнать, как ты смотришь на то, чтобы… В общем, это глупо, но Рацио заставляет меня пойти на собрание молодежной группы и разносить листовки – вешать на двери рекламки детской программы и… Ты хочешь?
Я улыбаюсь его пиратской улыбкой, чувствую, как она вкрадчиво изгибает мне губы, и произношу:
– Хочу ли я что?
Уэстон стонет:
– Ты не хочешь. Так и скажи.
– Ничего подобного я не говорила, – возражаю я. – Просто пытаюсь понять, о чем ты спрашиваешь.
– Я спрашиваю, – голос звучит приглушенно, словно он прикрывает рот ладонью, – хочешь ли ты пойти на встречу молодежной группы. Со мной. Сегодня вечером.
В моем детстве у нас дома никогда не водилось журналов. Мама всегда говорила: они вредят, они навязывают искаженное представление о том, как пристало выглядеть человеческому телу.
Но дома у Лорен журналы были. Валялись у нее на постели, неряшливо громоздились на столе: Seventeen, Teen Vogue, CosmoGirl – глянцевые сокровища, которые предлагали советы на все случаи жизни – как определить свой тип лица или как показать парню, что он тебе нравится, но не слишком прямолинейно.
Я ломаю голову, как же полагается ответить, мысленно листая эти глянцевые страницы, на которых пасутся модели с идеальной кожей и надутыми губками, и на ум ничего не приходит.
– Ты обещала, – напоминает Уэстон непроницаемым голосом. – Обещала не лгать.
– Да, – на выдохе отвечаю я.
– Да, ты хочешь пойти, или да, ты обещала не лгать?
– Да, – отвечаю я. – Хочу пойти. С тобой.
Из-за стеллажа в дальнем конце прохода высовывается папа, видит меня, машет «Давай за мной». Я умоляюще смотрю на него: еще минуточку! Он широким жестом показывает, что они пойдут дальше вдоль бесконечных рядов.
«Поняла», – произношу я одними губами.
– Вообще, ты не обязана, – говорит Уэстон торопливее и настойчивее. – С дуэтом я тебе помогу все равно. И все равно буду сидеть с тобой в автобусе, чтобы ты могла поспать без сотрясения мозга.
Может, мне надоело считать звезды на потолке, лежа без сна ночью, может, я устала подыскивать слова, чтобы описать цвет глаз Уэстона, но я не успеваю удержаться и с губ моих срываются слова, которые глянцевый журнал бы точно не одобрил: слишком прямолинейные и искренние.
– Уэстон, с тобой я пойду куда угодно, – сказала и содрогнулась.
Вот, вот почему я все время остаюсь во френдзоне! Есть такие слова, которым место только в дневнике. Их нельзя произносить вслух. Особенно мальчику, который в принципе уже согласился стать мне кем угодно, не только партнером по дуэту.
Во мне поднимаются тени, душат меня, но тут Уэстон выдыхает мягкий, удивленный смешок, и этот звук ласкает слух и вызывает мурашки по телу – и вот уже тени отхлынули и я просто стою у стеллажа с чаем.
Уэстона моя пылкость не испугала.
– Тогда встретимся на месте? В церкви Коллинза?
Какое облегчение, что он не предложил за мной заехать! И мне не придется ему говорить, что заезжать нельзя, потому что мои родители против.
– До встречи, – отвечаю я. Несколько секунд мы тихо дышим – каждый в свой телефон, потом Уэстон отключается.
А вот что назвать противоположностью тени? Может, луч света? Он следует за мной по проходу между стеллажами в молочном отделе, где папа помогает Дженни выбрать йогурты.
– Кто звонил, Анна? – интересуется мама.