Как это – фигово учиться, я не представляю. Худшей оценкой у меня была «B» по математике, и то я тогда расстроилась до невозможности, потому что всегда, годами, училась на отлично, а тут вдруг «В» за контрольную.
У меня возникает ощущение, что Уэстона беспокоят не столько сами оценки, сколько родители. Это очевидно. Ведь если до прошлого года он учился хорошо, значит, стряслось что-то серьезное.
Я слишком большая трусиха, чтобы в лоб спрашивать о разводе, так что говорю:
– Если хочешь, помогу с уроками. Я знаю, что ты на год старше, но могу помочь делать дидактические карточки и всякое такое.
– Спасибо, – благодарит Уэстон, и явно от души. – Но… иногда я просто не понимаю. Ну вот почему я должен тратить такую кучу времени на математику, и историю, и естествознание, когда меня самого интересует только музыка. На музыкальных отделениях в колледжах всем на оценки наплевать.
Не хочется говорить ему, что я слышала прямо противоположное. На музыкальных отделениях очень высокая конкуренция. И мало быть хорошим или даже великолепным музыкантом; академическая успеваемость у них тоже при приеме учитывается еще как.
Я думаю о своем туманном будущем, о бескрайней смутной неизвестности, которая распахнется передо мной после выпуска. Она означает, что я буду вольна заниматься чем хочу. Но меня это не радует, а ужасает до оцепенения. Кто такая Анна Джеймс за пределами Энфилда? Когда она уже живет не дома с родителями, которые устраивают импровизированные кукольные спектакли, надев на руки постиранные носки. Когда ей приходится не только просыпаться, ездить на репетиции оркестра и в школу и слушаться взрослых, но и делать что-то еще.
– По крайней мере, ты знаешь, чем хочешь заниматься, – говорю я Уэстону, отгоняя подступающие тени. – По крайней мере, у тебя есть в жизни какая-то страсть.
– А у тебя нет? – спрашивает он, с усилием цепляя на дверную ручку плотную рекламную листовку. Мы стоим на давно не метенном крыльце.
– Не знаю, – отвечаю я. – Люблю слушать музыку. Читать. Рисовать. Но у меня все это получается так себе. – Помолчав, добавляю: – И ничем из этого на жизнь все равно не заработаешь, поэтому я и не знаю, чем займусь.
Уэстон фыркает.
– Да кому нужны деньги!
Брови у меня взлетают.
– Рассуждаешь как богач, – замечаю я.
– Но деньги не самое главное. Разве ты не предпочтешь просто быть счастливой?
Я думаю о детстве, когда папа работал на двух, трех, а то и четырех работах, чтобы мама могла сидеть дома со мной и Дженни. Вспоминаю, как нечаянно подслушивала телефонные звонки – мама звонила бабушке, плакала, и на другой день бабушка и дедушка приезжали с полными сумками продуктов, привозили нам с сестренкой игрушки. Эти воспоминания переплетаются у меня с другими – как мы ездили на каникулы по всем Штатам и в Мексику и как проводили каникулы дома, во дворе.
У многих людей на свете есть последовательная история о том, как их семья сначала была состоятельной, а потом обеднела или, наоборот, выбралась из бедности и внезапно разбогатела. Интересно, к одной такой резкой перемене легче приспособиться, чем к миллиону небольших?
Как бы то ни было, прямо сейчас моя жизнь такова, что мы покупаем мне туфли, просто если приглянулся цвет, и иногда по вечерам ужинаем в ресторане, и – самое главное – денег хватает на занятия в оркестре и прокат инструмента.
И вдруг, ни с того ни с сего, я ощущаю вину.
– Знаю, многие живут гораздо хуже, – говорю я Уэстону. – Намного хуже. Мне никогда не приходилось бояться, что у меня не будет крыши над головой, или еды, или еще чего-то жизненно необходимого. И ни одного Рождества без кучи подарков у нас с Дженни тоже не было. Правда – ни единого.
– Но? – спрашивает Уэстон.
Я вздыхаю:
– Но я помню, как мои родители во многом себе отказывали, чтобы мы с Дженни ни в чем не нуждались, и мне не хочется в будущем совершать такой вот выбор. Я хочу, чтобы у меня было все.
Мы шагаем к двери следующего дома. Из окна высокомерно смотрит кошка. Уэстон, задумчиво насупившись, вешает рекламную листовку на изящную, до блеска отполированную дверную ручку.
Уже на тротуаре он говорит:
– Но разве, когда у тебя есть все, это не подразумевает, что ты довольна своей работой? И жизнью?
– Но ведь я не знаю, чем хочу заниматься! – повторяю я. Еще одна недоговорка. Мозг настырно подсовывает мне картинку с моим дневником: шуршат страницы, мелькают разные истории, мысли, цитаты, которые я записывала, чтобы не забыть.
– Можно кое-что спросить? – говорит Уэстон.
– Конечно.
– Если ты не знаешь, чем именно хочешь заниматься… то зачем так старательно учишься? Зачем тогда напрягаться?
Будь на его месте кто-то другой, я бы ответила шаблонно: «Хочу, чтобы передо мной были открыты все пути» или, там, «Хочу достичь своего потолка». Будь на его месте кто-то другой, этот кто-то даже не задал бы мне такой вопрос, потому что в друзьях у меня подобрались сплошь энфилдские трудяги: они любую контрольную или домашнее задание воспринимают как забег, как состязание и стараются дальше всех выпрыгнуть из нашей лужи.