– Из оркестра, – отвечаю я. – Можно я сегодня вечером поеду помогать молодежной группе в церкви Коллинза? Они собираются развешивать листовки – рекламировать новую детскую программу.
Мама на это и глазом не моргнула – ничего не заподозрила.
В городке, где нечем заняться, большинство старшеклассников проводят выходные бегая из одной церковной группы в другую, с одного мероприятия на другое. Для наших родителей все эти встречи подпадают под графу «церковь, святость, благодать» – значит, пить, принимать наркотики или заниматься сексом дети там не будут. Безопасная среда.
– Конечно, – соглашается мама. – Только чтобы к девяти была дома. Тебе утром рано вставать на воскресную службу.
– Хорошо, – отвечаю я.
Это не ложь, твержу я себе, я не соврала. Мама ведь не спросила, кто еще будет на встрече в церкви. И уж точно не спросила, будет ли там Уэстон.
Но в глубине души я, которая всегда старается быть хорошей девочкой, корчусь и чувствую, как тени снова поднимают головы. Знай мама, что я иду в церковь, потому что меня пригласил Уэстон, знай она, что там будет мальчик, с которым я обещала не встречаться, – мама ответила бы совсем иначе.
Ты не солгала, повторяю я себе, вернувшись домой и слишком долго выбирая наряд, чтобы получилось повседневно, но симпатично – и не было видно, как я стараюсь принарядиться. Ты не солгала!
Когда я подъезжаю к крошечной церкви, у церковного фургона уже стоит группа из семи человек. Возглавляет ее, судя по всему, Рацио, хотя пастор-то – отец Джонатана. Но Джонатан вполне довольствуется тем, что стоит рядом и, наклонившись, шепчет на ухо Уэстону – явно смешное: тот смеется и толкает его в плечо, и Рацио сразу хмурится.
– Хватит дурака валять, – одергивает он и раздает всем пачки листовок – вешать на дверные ручки. Каждая пачка перехвачена яркой резиночкой. – Анна, ты, конечно, будешь в паре с Уэстоном, – сообщает он, когда я подхожу к фургону.
Уэстон быстро поворачивается и встречает меня улыбкой. Рацио распоряжается дальше:
– Как тамбурмажор считаю себя обязанным напомнить, что ваш дуэт к концу недели должен быть существенно отшлифован, иначе вы столкнетесь с гневом мистера Бранта и моим. Возможно, сейчас вам самое время договориться о расписании репетиций.
– Уймись, – советует ему Уэстон. – Мы уже начали заниматься. Все будет в лучшем виде.
Листовки розданы, команда разбилась на группки. Мы все садимся в фургон и едем в соседний район – поездка длится всего несколько минут. Белый фургон – уменьшенная копия оркестрового автобуса, и в нем тоже начинается гвалт, все весело переругиваются, из динамиков гремит христианский рок, и я чувствую прилив энергии.
Когда мы с Уэстоном высаживаемся из фургона, после гомона и музыки тишина на улице кажется оглушительной. Мы машем остальным и идем по «нашей» улице.
И через считаные секунды на нас снисходит чувство, будто мы одни во всем мире.
В оркестровом автобусе мы чувствовали близость, потому что ехали рядом на потрескавшемся пластиковом сиденье; и было еще уединение в репетиционной, где в любую минуту могла распахнуться дверь, но сейчас вот так: мы шагаем совсем близко, соприкасаясь локтями, и понимаем – можем говорить или делать что хотим. Вокруг ни души, нас никто не слышит и не видит, лишь тянутся вокруг молчаливые в субботний вечер дома да иногда жужжит газонокосилка.
Мы будто обрели волшебную силу. Или свободу – а я даже не подозревала, что жажду такой свободы. Но вот она, и я вдыхаю ее всей грудью и не могу отвести взгляд от профиля Уэстона в лучах низкого вечернего солнца.
– Что? – спрашивает он.
– Что именно – что?
Снова эта пиратская улыбка.
– Ты притихла и так пристально на меня смотришь. О чем думаешь?
– Думаю, нам и правда надо обсудить репетиции дуэта, как сказал Рацио.
Плутовская ухмылка сменяется гримасой.
– Ответ честный. А еще о чем?
Я говорю почти сразу:
– Еще я думаю – мы можем сказать друг другу что угодно.
– Разве мы не всегда можем?
– Ты знаешь, о чем я.
Кивок.
– Знаю.
– Итак… – начинаю я.
– Итак что? – он снова улыбается.
– О чем думаешь ты? – спрашиваю я.
Уэстон пинает камушек на тротуаре и следит за ним взглядом, пока тот, подпрыгивая, катится вперед.
– Предки недовольны моими оценками.
Я очень стараюсь отнестись к услышанному спокойно, не показать удивление, но не получается.
– Так ведь сейчас всего лишь вторая неделя учебного года!
– А то я не знаю.
Мы шагаем по очередной подъездной дорожке, вешаем рекламу на очередную дверь, снова выходим на тротуар, и только тогда я решаюсь:
– Так в чем дело? Я про твои оценки.
Теперь я уже знаю, что улыбка на губах Уэстона появляется постепенно, а вот хмурится он мгновенно.
– С прошлого года оценки у меня хреновые. – Он прикусывает язык и таращит глаза. – Ой, прости. Я знаю, ты не любишь, когда ругаются. Хм… – Молчит, смотрит в землю, будто надеется подобрать там слова. – Мои оценки были полным дерьмом. Дошло до того, что в прошлом году в «Блуме» меня даже не допустили к выступлениям на одном или двух матчах, потому что я фигово учился и проходной балл не набрал.