Сердце у меня замирает. Мы танцуем на краю пропасти, и с каждым мимолетным касанием, с каждым новым шажком мы все ближе к обрыву, и какой-то внутренний голос – до жути напоминающий Лорен, или маму, или Энди – предупреждает: беги прочь!
Если сейчас сказать Уэстону «да» и позволить ему наговорить мне всяких красивостей, позволить все так же сплетать длинные пальцы с моими, это значит, я подпускаю его слишком близко, позволяю слишком многое. Я рискую. Все шестнадцать лет своей жизни я была осторожна, благоразумна, терпелива. Делала, что мне велели, что просили или то, чем рассчитывала понравиться другим.
Но, может, я все-таки приму совет Уэстона. И шагну в пропасть, потому что умру, если не узнаю, что там скрывается.
– Можешь сказать мне что угодно, – произношу я.
Лицо его молниеносно озаряется улыбкой, он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:
– Надеюсь, если ты напишешь о нас сегодня вечером, получится начало очень длинной истории.
Какая же прекрасная пропасть!
Позже, вечером, дома, после душа, заплетя волосы, чтобы утром на воскресной службе они лежали волнами, я извлекаю из-под матраса дневник.
Размышляю о словах Уэстона, что музыка – это математика. А может, люди – тоже всего-навсего математика?
Смогу ли я перевернуть уравнение под названием Анна Джеймс? Что, если, собрав воспоминания на бумаге, я прорвусь в другие части уравнения и получу целое?
«Так ты писательница. Ну конечно же! Кто ж еще!»
Я записываю первое, что приходит на ум, – как Уэстон шептал мне на ухо, и пишу дальше и дальше.
Завтра на утреннюю службу я явлюсь невыспавшаяся, и, наверное, мне влетит от мамы с папой за предательские темные круги под глазами, но это неважно.
Когда я состарюсь, поседею и у меня будут ныть суставы, я хочу помнить, как чувствовала сквозь подошвы туфель трещины в тротуаре, когда шагала рядом с высоким мальчиком, чьи светлые волосы отрастают так удивительно быстро, а голубые глаза видят меня по-настоящему, а улыбка молниеносно вспыхнула на лице, когда я сказала, что пишу. Я хочу помнить ту дрожь по спине, когда он шептал мне на ухо.
Хочу помнить, как мы забирались внутрь церковного фургончика, развесив все листовки, и как до хрипоты пели старые псалмы и школьные песни. Сегодня было не так, как в оркестровом автобусе: Уэстон сразу начал подтягивать, и его низкий голос уравновешивал наши пронзительные вопли. Мы не держались за руки, но, устроившись на заднем сиденье, слегка соприкасались локтями.
Даже когда я состарюсь – а представить такое мне трудновато, – я хочу помнить, каково было вернуться домой и, глядя маме прямо в лицо, обмануть ее, осознанно, намеренно. Обмануть, отвечая на вопрос, с кем ездила.
– С Джонатаном, и Рацио, и разными десятиклассниками, – ответила я. – Вот и все.
Я хочу помнить, что в ответ на мою ложь огромное техасское небо не рухнуло и край пропасти не осыпался у меня под ногами. Хочу помнить, что Анна Джеймс, всегда такая благоразумная, и осторожная, и послушная, аб-со-лют-но забыла договориться о времени репетиций.
Хочу помнить, что первым делом подумала: я готова лгать всю жизнь, если это нужно, чтобы видеться с Уэстоном.
В понедельник я увидел Анну в школе и обрадовался, но радости хватило ненадолго. Сначала нас погнали по беговой дорожке – полтора километра для разогрева, а потом отправили на площадку с разметкой – репетировать наш номер. Место каждого оркестранта отмечено деревянным бруском с надписанными инициалами. Нам приходится маршировать без инструментов и, надрывая горло, отсчитывать ритм.
Так нас гоняют не один раз, и в перерывах я едва успеваю поймать взгляд Анны, чтобы она улыбнулась мне, и улыбнуться в ответ – и все это под наблюдением Рацио, который самодовольно посматривает на нас со своего возвышения. И у меня уж точно не хватает времени прикинуть, насколько сильно мне влетит от мистера Бранта, если он узнает, что я показывал Рацио средний палец, поэтому сдерживаюсь и не показываю.
Но перед вторым уроком я как раз должен пройти мимо нее, и времени тоже в обрез, но что есть, то есть.
– Уэстон! – приветливо говорит Анна, когда я задеваю ее плечо.
Так хочется прикоснуться к ней, взять ее руки в свои, переплести наши пальцы, чтобы ощутить, какие они у нее теплые. Хочется сказать, что вчера я весь день то играл в «Королевскую власть», то таращился на мобильник и прикидывал, не слишком ли будет, если я снова ей позвоню или хоть напишу «привет», и ломал голову, не спугнул ли я Анну своим признанием. Ведь я признался: мне нравится то, что завязывается между нами, и я хочу, чтобы оно длилось без конца.
Но времени мало и все эти чувства я пытаюсь вложить в два слова:
– Привет, Анна.
– Привет, – откликается она и, даже если понимает все, что я хотел сказать, ничем себя не выдает. – Ну… мы так и не договорились, когда репетировать дуэт.
– Знаю. Надо было начать вчера.
– Знаю, – вздыхает Анна, и плечи ее никнут. – Тогда сегодня? После уроков?
– После уроков, – эхом соглашаюсь я.