Мы стоим около шкафчиков, и времени так мало, что я не успеваю сообразить, как бы половчее спросить ее, а думала ли она обо мне все это время, с субботы до понедельника?
Но, возможно, Анна и правда знает меня, потому что отмахивается от Лорен, которая тянет ее за рюкзак, и от Райланда, который нудит про жвачку, которую она ему должна, – отмахивается ради того, чтобы на минуту дольше постоять со мной в людном коридоре и произнести:
– В субботу было весело.
Лорен бросает на нее такой взгляд, будто не верит своим ушам, потом сердито смотрит на меня, но Анна обращается ко мне так смущенно и нежно, что на все остальное мне плевать.
Я смеюсь – приглушенно, чтобы Лорен не расслышала.
– Если тебе показалось, что это было весело, тебе надо заглянуть в нашу церковную группу по средам.
Уши у Анны розовеют.
– А ты будешь там? В среду.
Не стоило бы ее поддразнивать, но соблазн слишком велик:
– А ты – будешь?
– Не уверена, получится ли. Возможно, буду репетировать дуэт с одним музыкальным тираном, который появляется на автобусных сиденьях и по выходным.
– Ти-ран?! – переспрашиваю я с шутливым гневом. – А я слышал, что ты с ним репетировала всего один жалкий разок и он даже не позволил тебе взяться за саксофон.
Раздается звонок на урок. Уши у Анны прямо полыхают – никогда такого не видел.
– Он знает куда больше меня, прямо противно, – говорит она. И тихо добавляет: – Но он симпатичный. Так что я его прощу.
Сказала – и исчезла. Настырная Лорен утащила ее за собой. А я даже не успел понять, что у меня с лицом и как мечется в груди сердце – освобождает место для слов Анны Джеймс, сказавшей, что я симпатичный.
Я все еще вижу ее – лицо прячется за дверцей шкафчика, видно только покрасневшее ухо из-под влажных волос, связанных в хвостик. Я бы на неделю уступил Дарину руководство секцией, если бы взамен смог прочитать мысли Анны.
С самого утра на уроках я ничего не вижу и не слышу вокруг, все прокручиваю в голове ее слова. Под конец уже начинаю сомневаться, а не почудилось ли мне. Неужели она и правда считает меня симпатичным? Или это мое воображение сыграло со мной злую шутку, чтобы я не изводился, раз так много о ней думаю?
А может, я неправильно ее понял?
На математике, заметив, что я ничего не записываю, Рацио кидает в меня ручку. Я бросаю ее обратно, а когда смотрю на доску, понимаю, что завис и теперь мне уже не врубиться, в чем там задачка.
Так что я продолжаю думать об Анне.
С урока, на котором мне отводится роль ассистента учителя, я ускользаю как можно быстрее – насколько получается, не привлекая внимания мистера Бранта. Весь день был как размытое пятно, которое снова обрело четкие очертания, только когда на большой перемене я вхожу в столовую и вижу Анну.
Она склонилась над домашкой Кристин, и ее темные волосы касаются светлых волос подруги.
Они о чем-то переговариваются – я с трудом разбираю слова.
– Тут или аллегория, или символ, – произносит Анна, показывая на следующую страницу. – Видишь? Можешь привести аргументы в пользу обоих.
– Но нам сказали выбрать что-то одно, – ноет Кристин.
Подваливает Энди, хватает листки, за две секунды просматривает и объявляет:
– Это совершенно точно аллегория. Аллегории могут быть символическими, но не все символы – аллегории.
Лорен даже не поднимает головы от тарелки:
– Вот удивительно, вроде бы все время целовался с девчонками, а все-таки за девятый класс что-то усвоил.
Они, как обычно, препираются, Анна тем временем выпрямляется, резко вертит головой влево-вправо и с закрытыми глазами растирает шею.
А когда открывает глаза, прямо перед ней стою я. Щеки у нее краснеют, губы изгибаются в улыбке, и я чувствую, как мой якорь скребет дно – мне с места не сойти.
– Симпатичный, значит? – негромко говорю я ей, а она, услышав звонок, поднимается из-за стола.
И стукает меня пустой коробкой из-под ланча.
– Ты забыл, что еще и тиран?
– Я ничего не забываю из твоих слов, – говорю я. – И, Анна?
Никакая музыка на свете не сравнится с красотой ее глаз. Кто сказал, что карие глаза – это неинтересно, тот никогда не заглядывал в ее.
– Да?
Я протягиваю руку и касаюсь ее пальцев – задеваю как бы случайно. Сейчас не время говорить ей, что я бы смотрел на нее и смотрел, не отрываясь. Не просто в красивые глаза – в ней есть нечто большее, я мог бы смотреть на нее целую вечность и все равно находить что-то новое. И уж точно сейчас не время сообщать Анне, что я готов думать о ней постоянно, как бы она ни выглядела.
Но и отпускать ее молча я не хочу. Эгоист во мне хочет так же заполнить все ее мысли, как она заполнила мои.
– Помнишь, что я тебе сказал в субботу? Ты записала? – спрашиваю я.
– Да, – потупившись, отвечает Анна.
– Ну и?
Снова смотрит мне в лицо и улыбается одними глазами.
– Мне нравятся такие начала, – говорит она.
Седьмого и восьмого урока у меня нет, но я болтаюсь неподалеку от оркестрового зала и поджидаю Анну. Наконец захожу внутрь. Какой он большой и каким пустым выглядит ковровое покрытие, когда на нем не валяются рюкзаки и инструменты.
– Уэстон! – тишину вспарывает голос мистера Бранта. – Так и думал, что это вы.