– Мои родители… они надо мной трясутся.
Киваю:
– Как и большинство в той или иной степени.
– Нет, мои вообще одержимые какие-то, – Анна наклоняется ко мне. – Если меня нет дома ровно к пяти вечера, мама позвонит. Или пришлет сообщение. Или отправит поисковый отряд. В общем, что ей первое в голову взбредет, то и сделает.
Я ставлю ногу на резиновую подножку ее стула и добавляю:
– И я им не нравлюсь.
Анна дожидается, пока я посмотрю ей в глаза.
– А мне плевать, что они думают, – отвечает она.
Интересно, она знает, что у нее уголок рта дергается, когда она врет?
– Вовсе тебе не плевать, – говорю я. И только в эту секунду понимаю, что – не знаю точно, когда именно, но с прошлой недели – начал потихоньку создавать не только мелодию для Анны и об Анне, но и целый мир, в котором ее присутствие более чем возможно.
Я сам не заметил, как перестал отталкивать и отпугивать ее, а начал вплетать ее в каждую свою мысль и переживание.
– Когда познакомятся с тобой поближе, передумают, – тихо произносит Анна. – А пока… – она умолкает, очаровательно наморщив лоб, потом смотрит мне в лицо ясными глазами. – Да, я смогу по вечерам. Придется, иначе мы не успеем.
Я открываю рот, чтобы ответить, но, похоже, лицо у меня не такое непроницаемое, как я всегда думал, потому что Анна перебивает меня:
– Эй… – мягко кладет ладонь мне на руку, и, повинуясь порыву, я накрываю ее руку своей. Улыбается в ответ. – Я сама себе хозяйка. А не мама с папой.
И уголок губ у нее не дергается.
Тут я не спорю, хотя уверен – разговор не окончен. Вместо этого мы возвращаемся к музыке: проигрываем дуэт по такту и потом нанизываем мелодию целиком.
Работа эта медленная, скрупулезная. Вот что в музыке и убивает – какой ценой она дается. Это не так просто, как сесть и прочитать ноты с листа. Особенно если играете вдвоем.
Дуэты и ансамбли, музыканты, которые вместе исполняют одну пьесу, одну часть произведения… тут нужна ювелирная точность.
И даже если я ощущаю, будто Анна занимает половину моего мозга или больше, но мозги-то у нас с ней разные, не общие, – и это прямо бросается в глаза, когда она сбивается, фальшивит, играет вместо си-бемоль просто си, и наши совместные ноты звучат не музыкой, а какофонией, будто ребенок колотит по кастрюлькам.
Ошибившись, Анна тотчас вздрагивает и останавливается.
– Ой, да, это было ужасно, – говорит она и поворачивает к себе саксофон, будто хочет заглянуть ему в мундштук как в виноватое лицо.
– Мне все равно надо сделать перерыв, – сообщаю я. – И давай решим, сможем ли мы сегодня позаниматься еще и вечером.
– Сможем, – уверенно отвечает Анна, и рот ее почти не дергается. – Но мне надо быстренько звякнуть родителям, ладно?
Я выхожу за дверь, чтобы ей не мешать. Не хочу слушать, как она лжет.
Тем не менее я загораюсь мыслью отвезти ее к себе домой – ежу понятно, что у нее дома мы позаниматься не сможем. А не лучше ли повезти ее домой к моей маме – там-то мы будем наедине. Или лучше к папе? Но там он будет постоянно отвлекать нас, рассказывая байки, которые я уже миллион раз слышал. Папа прямо обожает, когда появляется свежий слушатель, и заваливает его историями обо всем на свете.
И все-таки мне больше нравится вариант отвезти Анну в Блум, к папе, а не к маме: в мамином доме меня охватывает пожар болезненных чувств и он грозит перекинуться на Анну, едва мы переступим порог.
Я не хочу рисковать, не представляю, что почувствую, когда Анна войдет в дом моего детства и окажется у рояля, на котором я играл с семи лет.
Расхаживая туда-сюда перед закрытой дверью, я прикидываю, что варианта два: или Анна войдет в мой дом и мне станет легче, или на нее перекинется пламя, которое жжет меня изнутри.
Нет, нет, я не готов на такой риск.
–
–
–