Гораздо спокойнее позвонить папе, а не маме.
– Привет, Плюшечка. Что слышно?
– Привет, пап. Мне к концу недели надо сдать ну просто гигантский проект по естествознанию, – говорю я. – И мы с ребятами хотим собраться сегодня вечером и поработать над ним. Можно мне приехать домой попозже?
– Ты сама знаешь, вопрос скорее к маме, – отвечает папа. – Но лично я не против. А как же ужин?
– Мы решили скинуться и заказать пиццу, – нарочно неторопливо объясняю я. – В любом случае нам уже пора и я шла на парковку, так что передай, пожалуйста, маме, ладно? А то я ей звонила, а она не ответила.
Сжимаю губы и жду, поверит ли папа в мою ложь, – и, когда он принимает все за чистую монету, чувствую себя еще более виноватой.
– Конечно-конечно. Только будь дома к семи, хорошо? У тебя завтра вечером репетиция, день будет тяжелый.
– Спасибо, папа.
– Напиши, когда доберешься, – говорит он.
Я уже хочу завершить вызов, когда папа спрашивает:
– А у кого дома будете? У Лорен?
Не знаю, почему я против этой лжи, но я против.
– Да, наверное.
– Тогда просто черкни нам, – напоминает папа. – Люблю-люблю.
– И я тебя.
Ноты упорно мне не даются. Они все так же застревают в горле, под языком, а потом резко выплевываются из саксофона все сразу, точно гейзер.
Уэстон пристально смотрит на меня, и от этого еще хуже.
– Расслабь челюсть, – советует он. – Ты же ее стиснула, и поэтому у тебя звук выходит с хрипом.
– Знаю, знаю, – откликаюсь я.
– И ты сокращаешь вот эту четверть до восьмушки, так что она сталкивается с моей последней нотой.
Я откидываюсь на спинку стула. У меня вырывается стон.
– Ага.
Уэстон держится очень деловито, ведет мелодию, разбирает наши партии такт за тактом. Оказывается, он удручающе много знает об устройстве саксофона, объясняет, когда я слишком стискиваю челюсти или когда далековато отодвигаю губы от мундштука.
Я спрашиваю:
– А откуда ты столько всего знаешь об инструменте, на котором не играешь?
– Физика, – отвечает он. – Ты оставляешь воздуху мало пространства для циркуляции, вот он и не слушается.
Если я и ощущала преступное головокружение, когда наврала папе и маме, что поеду к Лорен, то давно уже его не чувствую: репетиция вытеснила все. Мы по сто раз повторяем один и тот же такт и Уэстон раздражающе точно поясняет, почему и где я лажаю.
Губы уже отчаянно немеют – а это ясно свидетельствует о том, что амбушюр у меня неправильный и что я сжимаю их слишком крепко. Так что я массирую губы, пощипываю их пальцами.
– Тебе надо сделать перерыв, – говорит Уэстон.
И это не вопрос. Но я все равно отвечаю:
– Ага, надо.
Он пытается скрыть улыбку, чтобы я не заметила, как его все это забавляет.
– Ворчунья.
– Сам ворчун! – резко бросаю я, и он улыбается еще шире.
Встает, укладывает мелофон в футляр.
– Пойдем, – говорит он.
– Куда пойдем?
– Тебе нужен перерыв, – повторяет он. – Большая перемена.
– Согласна, но куда мы идем?
– Увидишь.
Я переворачиваю саксофон, чтобы не повредить трость, и пристраиваю поверх футляра, а потом выхожу из комнаты вслед за Уэстоном. Мы спускаемся по лестнице наружу и обходим трейлер.
– Квадроцикл? – мне не удается скрыть удивление в голосе. Уэстон кладет ладонь на сиденье и озаряет меня плутоватой улыбкой. – Ты серьезно думаешь, что мне будет легче разучить дуэт, если я переломаю обе руки?
Уэстон смеется:
– Ничего ты не переломаешь.
– Откуда тебе знать, – возражаю я и окидываю недоверчивым взглядом смертоносный агрегат. – Тебе известно, сколько народу являлось в школу с загипсованными руками, ногами и даже шеями из-за этих штуковин?
Квадроцикл большой, громоздкий, сиденье гораздо выше моей талии, и я опасаюсь, что с моими короткими ногами на него просто не вскарабкаться. Даже если я навернусь не на ходу, а пока он стоит на месте, все равно наверняка что-нибудь да сломаю.
Уэстон легонько касается моего запястья. Но замечаю я это не сразу.
– Я позабочусь о том, чтобы ты не поранилась, – заверяет он. – Обещаю.
Наверное, меня бы это убедило, не будь нервы на взводе.
Уэстон ловко, привычным движением взбирается на квадроцикл и кладет ладони на колени. Куртка топорщится у него на талии.
Он протягивает мне руку, и вот уже сквозь мой страх робко пробивается любопытство – так хочется узнать, каково это, обвить Уэстона руками и смотреть, как мир на скорости проносится мимо и между мной и твердой землей нет ничего, кроме его обещания.
– Гнать не будешь? – спрашиваю я.
Новая, незнакомая улыбка. Такой я еще не видела – не вкрадчивая пиратская и не застенчивая. Эта – как свет маяка, и меня тянет к ней, словно бабочку к огню. Но в новой улыбке Уэстона нет никакой опасности или хитрости – лишь чистейшая, неподдельная радость.
Он поднимает светлую бровь:
– Если только сама не попросишь, – и усмехается.