Я забираюсь на квадроцикл рядом с ним – конечно, по ходу дела ушибив коленку о сиденье – и твержу себе, что я храбрая и шансов погибнуть от удара молнией или тромбоном в оркестре у меня гораздо больше, чем во время катания на квадроцикле.
Куда девать руки, соображаю не сразу. Обхватить его за грудь? За талию? А может, за шею – если будет слишком гнать, слегка придушить?
Решаю засунуть руки в карманы его кожаной куртки, а потом покрепче обхватить за пояс.
– Готова? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, поворачивает ключ. Мотор ревет, и сиденье под нами дрожит от этого рева.
Уэстон медленно трогается с места, и огромные колеса катятся по гравийной дорожке гладко, как по стеклу. Гравий сменяется травой, а разницы по ощущениям никакой, и я даже отваживаюсь слегка наклониться вбок – посмотреть, как крутятся колеса.
– Круто, да? – перекрикивая шум мотора, спрашивает Уэстон.
Сначала мы едем чуть быстрее скорости пешехода, и так мы отдаляемся от дома-трейлера его папы, пересекаем травянистое поле, минуем дом его бабушки и дедушки, проезжаем между отцовской мастерской и сараем – тут я хватаюсь за Уэстона крепче, потому что со всех сторон из-под колес в воздух опасно взлетают щепки, – и возвращаемся к трейлеру.
Чуть дальше по раскатанной колесами дороге виднеется дом дяди и тети Уэстона. Всё совсем так, как на карте, которую он чертил на моей ладони, – идеальный маленький треугольник, поселение Райанов.
Уэстон глушит мотор.
– Ладненько, – произносит он и разворачивается ко мне. Теперь наши лица так близко, что я чувствую лимонный запах его гигиенической помады. – Ну а теперь твоя очередь.
– Не поняла?
Он даже не вдается в объяснения – выключает зажигание, слезает с сиденья и подталкивает меня вперед, чтобы сесть сзади.
– В дуэте, особенно потому, что он построен как перекличка, зов – ответ, важно уметь нести свою часть, вести свою линию, – объясняет Уэстон, и его дыхание мучительно нежно щекочет мне ухо, а я стараюсь на это не отвлекаться.
– Вот только не делай вид, что этот заезд хоть как-то связан с твоими уроками, – с мрачной угрозой произношу я.
Руки Уэстона обвиваются вокруг моей талии, и в кои-то веки я вообще не заморачиваюсь насчет того, что она не очень тонкая. От Уэстона идет тепло и пахнет кожаной курткой, нагревшейся на ярком солнце, и вот теперь, когда я держусь за руль, а его руки обвивают меня, мне внезапно и остро хочется самой вести квадроцикл.
– На руль сильно не дави, – наставляет Уэстон, – иначе катапультируешь нас через капот, и тогда руки переломаем оба.
– И ноги, – бодро добавляю я.
– А то и шеи! – Уэстон смеется. – Вот это – тормоз, постарайся не трогать его, пока не понадобится.
Уэстон чуть подается вперед, легонько придвигает меня к рулю и поворачивает ключ в зажигании. Я делаю глубокий вдох, думаю: «Только бы маме с папой не пришлось забирать меня из больницы – тогда они узнают, что я наврала» – и мягко трогаюсь с места.
Всего через какие-то две минуты страх отпускает, а удивленный смех Уэстона подхлестывает, и я быстрее гоню квадроцикл – металлическую зверюгу, которая с радостным ревом мчит нас через поле, заросшее высокой травой.
Я чувствую себя до нелепого живой, словно теням теперь никогда и нипочем меня не достать, словно будущее ясно и безоблачно, словно я всегда буду вот так мчаться по высокой траве, а Уэстон – одной рукой держаться за меня, другой – отводить мои волосы, которые хлещут его по лицу.
Наконец мне надоедает выписывать большие петли по лугу, хотя спидометр показывает двадцать, тридцать, а вот уже и сорок миль в час и мощный мотор готов мчать нас быстрее и быстрее, достаточно мне только пожелать. Уэстон кричит мне в ухо, показывая пальцем на грунтовку:
– Погнали туда! Надо только беречься, чтобы щебенкой не прилетело.
Я торможу посреди поля, но не заглушаю мотор, поворачиваюсь к Уэстону и спрашиваю:
– Раз мы выезжаем на дорогу, сядешь за руль?
В ответ Уэстон расцепляет руки и подталкивает меня, чтобы мы поменялись местами. Ловко пересаживается вперед, за руль, ждет, когда я устроюсь, и только тогда выводит квадроцикл с луга на дорогу.
Ничего подобного я в жизни не испытывала! Мы мчимся по старым проселочным дорогам, и меня овевает ветер, и нет ни кабины, ни стекла. Я крепче держусь за Уэстона левой рукой, а правую поднимаю как на аттракционе, на «русских горках», и ладонь моя встречает напор ветра, и я смеюсь.
Свобода бывает разная. Есть та, что дает ощущение взрослости – когда тебе не нужно ни перед кем извиняться или спрашивать разрешения, даже если делаешь что-то безобидное. А есть другая – та, что я испытываю сейчас: ветер треплет мне волосы, и по дороге домой их придется распутывать пальцами. Эта свобода – в том, что я знаю: я солгу родителям в лицо, где была и что делала. В том, чтобы твердо пообещать себе не терзаться виной. Принять как плату за то, что вот сейчас я вижу – мир проносится мимо, а Уэстон Райан гонит наш квадроцикл по заросшим дорогам и по сухим руслам ручьев.